Страница 5 из 71
Она меняла повязки аккуратнее.
Учила пациентов двигать пальцами.
Поправляла положение конечностей.
Показывала, как дышать глубже.
Разрабатывала суставы.
— Медленно… вот так… хорошо… ещё немного…
Её голос становился спокойным, уверенным — тем самым профессиональным голосом, который возвращал людям контроль над телом.
Сара наблюдала за ней с тихим восхищением.
— Вы сегодня особенно… сосредоточены, мисс.
— Да, — ответила Элеонор, не поднимая глаз. — Очень.
Потому что если она остановится — придётся думать.
А думать она пока не была готова.
День тянулся бесконечно.
Когда наконец лампы зажгли ярче и часть пациентов уснула, Элеонор почувствовала, что ноги больше не держат.
Она опустилась на стул.
Руки дрожали.
Сара подошла и мягко коснулась её плеча.
— Ну что, мисс Харрингтон… идём домой?
Элеонор медленно подняла голову.
— Домой?
— Конечно.
Она моргнула.
— Мы… вместе живём?
Сара рассмеялась.
— Нет. Вы же сами сказали, что я могу пожить у вас несколько ночей, пока не найду жильё.
Элеонор замерла.
— У… меня?
— Ну да. Вы же купили коттедж. Разве забыли?
Тишина накрыла её, как одеяло.
Коттедж.
Дом.
Свой.
Она медленно встала.
— Тогда… идём, — сказала она тихо.
И впервые за весь день позволила себе подумать:
Во что я ввязалась…
Они вышли в вечер, и Элеонор на мгновение остановилась на пороге, будто перед прыжком в ледяную воду.
Воздух ударил в лицо сыростью и углём. Не тем тонким «дымком камина» из туристических открыток — а густым, настоящим, рабочим. Где-то неподалёку топили печи, и дым тянулся по улице, цепляясь за стены, за редкие фонари, за мокрые плащи прохожих.
Шаг за шагом, и госпиталь остался позади — со своим тяжёлым дыханием, со стонами, с карболкой, с деревянными балками, которые давили сверху, как крышка старого сундука. А здесь — улица. Камни мостовой блестели в лужах. Колёса проезжавшей повозки всплеснули водой, обдав подол юбки холодными каплями.
Элеонор автоматически подняла край юбки чуть выше — и тут же замерла: жест получился слишком привычным, слишком современным. Как будто она шла не по булыжнику XIX века, а по залитому дождём асфальту у клиники.
Сара Миллс шагала рядом бодро, несмотря на усталость. Она держала в руке небольшой узелок и время от времени поправляла чепец, будто он мог сбежать сам по себе.
— Вы уверены, что не слишком холодно? — спросила Сара, поднимая воротник Элеонор почти материнским движением. — Вам нельзя простывать. Вы… вы слишком много на себя берёте.
«Вот и здесь», — подумала Элеонор с сухой внутренней усмешкой. — «Слишком много на себя берёте». Фраза путешествует сквозь века, как таракан: переживает любые реформы.
— Я не простужусь, — сказала она вслух, стараясь звучать спокойно. — Я привыкла работать… в тяжёлых условиях.
Сара хмыкнула.
— Вы говорите так, будто вам доводилось работать на войне.
Элеонор едва заметно дёрнула уголком губ.
— В каком-то смысле… да.
В памяти всплыло: отделение реабилитации после ДТП, мужчина после ампутации, женщина после инсульта, подросток после падения с высоты. Все они приходили к ней сломанными — телом, головой, надеждой — и она вытаскивала их обратно в жизнь. Пинками, шутками, строгими голосами, упражнением за упражнением.
Только там у неё были анальгетики, одноразовые перчатки и хотя бы иллюзия контроля.
А здесь…
Она посмотрела на свои руки — тонкие, молодые — и ощутила странное, тяжёлое чувство. Это тело не было её. И в то же время… оно уже болело от работы так, как болят руки медсестры после смены.
Значит, прежняя Элеонор Харрингтон — та, местная — действительно работала. Не играла. Не кокетничала. Не пряталась.
«Хорошо, — подумала она. — Значит, я не в чужой шкуре пустышки. Я в шкуре человека, который умеет выживать».
— Сара, — сказала она, решившись. — Скажи мне честно. Я… сегодня вела себя странно?
Сара посмотрела на неё боковым взглядом. В свете фонаря её лицо стало мягче, почти девичье.
— Вы упали в коридоре и ударились плечом, — осторожно сказала она. — Потом… вы смотрели на всё так, будто видите впервые. Но вы всегда… — она поджала губы, выбирая слова, — …всегда были немного не такой, как другие.
— Не такой — это как?
Сара неожиданно улыбнулась.
— Вы говорите с пациентами так, будто они взрослые люди, а не «бедняжки». И ругаетесь, когда кто-то ленится. И ещё… — она наклонилась ближе и заговорила шёпотом, как сообщая тайну, — вы всегда считали, что люди должны двигаться. Даже если им больно.
Элеонор закрыла глаза на секунду.
Это было слишком знакомо.
— Значит, я в своём репертуаре, — пробормотала она.
— Простите?
— Ничего. Продолжай.
Сара замедлила шаги, чтобы не наступить в глубокую лужу.
— Вы говорили сегодня больше обычного. Словами… которые я не всегда понимала. И ещё… — Сара снова понизила голос, — вы сказали «инфекция» так, будто это ругательство.
Элеонор коротко усмехнулась.
— Это хуже любого ругательства.
Сара засмеялась, и смех получился удивительно лёгким — как будто у неё внутри был запас воздуха, который не заканчивается даже после тяжёлой смены.
— Вот! Вот поэтому я и говорю: вы не такая. Все остальные медсёстры плачут, когда видят тяжёлые раны. А вы… ругаетесь и начинаете работать. Как будто злитесь на саму болезнь.
Элеонор почувствовала, как горло сдавило.
Она действительно злилась. Всю жизнь.
Не на пациентов. На беспомощность. На слабость системы. На «ну что вы хотите, возраст». На «потерпите». На «ничего не поделать».
И на Маргарет Уитмор — тоже.
Её бросило жаром от внезапного воспоминания: порог дома, чемодан, коврик Welcome, жемчужная нитка на шее свекрови. Эдди за плечом матери, как тень.
Элеонор резко выдохнула.
— Мы почти пришли, — сказала Сара, как будто почувствовала её внутренний обрыв. — Смотрите.
Элеонор подняла глаза — и замерла.
Дом стоял чуть в стороне от дороги, за невысоким каменным забором. Не роскошный особняк, нет. Коттедж — крепкий, приземистый, с двумя симметричными крыльцами. Два отдельных входа, две двери. Над каждой — небольшой навес, потемневший от дождей.
А дальше… дальше было то, что ударило по сердцу неожиданной красотой.
Розы.