Страница 4 из 71
Глава 1.
Госпиталь, который не должен существовать.
Запах был первым, что Элеонор по-настоящему осознала, когда окончательно пришла в себя.
Он не просто чувствовался — он въедался. В горло. В волосы. В мысли.
Резкий, тяжёлый, многослойный.
Карболка.
Кипячёное бельё.
Кровь.
Мокрое дерево.
Пот.
Слабый сладковатый оттенок гниения — там, где раны не успевают заживать так быстро, как хотелось бы.
Элеонор сидела на краю узкой кровати, опираясь ладонями о матрас, набитый чем-то неровным и колючим. Солома. Настоящая. Она чувствовала, как отдельные жёсткие стебли упираются сквозь ткань.
— Невероятно… — прошептала она.
Голос был чужим. Лёгким. Молодым. Почти звонким.
Она всё ещё не привыкла к нему.
Вокруг тянулись ряды коек. Деревянные рамы, потёртые, отполированные годами прикосновений. Между ними — узкие проходы, по которым сновали женщины в белых передниках и чепцах. Движения быстрые, экономные. Никаких лишних жестов.
Где-то стонали. Где-то кашляли.
Кто-то молился.
Кто-то ругался сквозь зубы.
Окна были высокими, но мутными. Стёкла покрыты тонкой сетью трещинок. Снаружи — серый день, словно выцветший.
Элеонор медленно повернула голову.
Потолок — деревянные балки.
Стены — грубая побелка поверх кирпича.
Свет — газовые лампы в металлических держателях.
Она моргнула.
Газовые.
Не светодиодные панели. Не холодный стерильный свет.
Газ.
— Хорошо… — выдохнула она и провела ладонью по лицу. — Значит… галлюцинации комплексные. Обонятельные, тактильные, зрительные. Очень убедительно. Отличная работа мозга.
Она осторожно ущипнула себя за предплечье.
Больно.
— Чудесно, — пробормотала она. — Значит, ещё и болевые рецепторы задействованы.
Она сжала пальцами переносицу.
Спокойно. Диагностика.
Что мы имеем?
— Потеря сознания.
— Резкая смена окружающей среды.
— Изменение телесных ощущений.
— Дезориентация во времени.
— Несоответствие привычной реальности.
Варианты?
Психотический эпизод? Нет, сознание ясное.
Кома? Слишком логично всё ощущается.
Сон? Боль слишком реальна.
Неврологический сбой? Где признаки?
Травма мозга? Где симптомы?
Она медленно подняла руки и посмотрела на них.
Тонкие запястья. Молодая кожа. Ни следов постоянной работы руками. Ни старых микротравм.
— Пересадка тела невозможна… — пробормотала она. — Смена возраста невозможна… перемещение во времени невозможно…
Она замолчала.
— Значит, невозможно, — твёрдо повторила она, словно ставя диагноз.
Но запах карболки не исчез.
Скрип половиц — тоже.
— Мисс Харрингтон?
Голос Сары Миллс вырвал её из внутреннего медицинского протокола.
Элеонор повернулась.
Сара стояла рядом, держа в руках металлический таз с водой. Щёки раскраснелись. Прядь тёмных волос выбилась из-под чепца.
— Вы побледнели. Вам снова дурно?
— Нет, — автоматически ответила Элеонор. — Я просто… думаю.
— Это видно, — Сара поставила таз на столик. — Вы всегда так делаете. Смотрите на что-нибудь и словно разговариваете с невидимым собеседником.
«С диагнозами», — мысленно уточнила Элеонор.
— Скажите… — она огляделась, — сколько пациентов здесь?
Сара удивлённо моргнула.
— Сегодня? Около сорока. После вчерашнего привезли ещё шестерых с фабрики. Несчастный случай.
Элеонор медленно вдохнула.
Сорок.
В одном помещении.
Без перегородок. Без стерильных зон. Без мониторинга.
— Антисептика минимальная… вентиляция слабая… перекрёстные инфекции неизбежны… — пробормотала она.
— Простите? — Сара наклонила голову.
— Ничего, — быстро сказала Элеонор. — Просто… думаю о работе.
Сара улыбнулась облегчённо.
— Вот и хорошо. Значит, вы снова в себе. А то я уже боялась, что вы совсем выгорели.
Элеонор чуть прищурилась.
— Я работаю здесь давно?
— Полтора года, мисс.
Полтора года.
Она машинально кивнула, будто это укладывалось в логику её жизни.
— Тогда… покажите мне… всё, — сказала она.
Сара просияла.
— Конечно!
Она взяла Элеонор под локоть и повела вдоль рядов.
Каждый шаг отзывался новым ощущением. Корсет сдавливал рёбра. Юбка цеплялась за ноги. Пол скрипел. Воздух был тяжёлым.
Она остановилась у первой койки.
Мужчина. Лет сорока. Лицо серое. Рука перебинтована грубо, ткань уже пропиталась кровью.
— Открытый перелом, — автоматически сказала Элеонор. — Иммобилизация недостаточная… риск инфицирования высокий… температура есть?
Сара моргнула.
— Вы же сами его осматривали утром.
Элеонор замерла.
— Конечно… — тихо сказала она. — Просто… проверяю.
Она наклонилась ближе.
Запах гноя. Начальная стадия воспаления.
— Нужно менять повязку чаще, — сказала она. — И… кипятить инструменты дольше.
Сара удивлённо посмотрела на неё.
— Мы кипятим…
— Дольше, — повторила Элеонор. — И… руки. Мыть руки чаще.
Сара улыбнулась.
— Вы всегда говорите это.
Хорошо, подумала Элеонор. Значит, прежняя мисс Харрингтон была умной.
Они пошли дальше.
Женщина с ожогами.
Мальчик с высокой температурой.
Старик с кашлем, звучащим глубоко, влажно — пневмония.
Подросток с вывихом плеча.
Каждый случай она автоматически анализировала. Диагнозы всплывали мгновенно. Современные протоколы лечения — тоже.
И каждый раз за ними следовало одно и то же:
А чем лечить?
Где антибиотики?
Где стерильные перчатки?
Где обезболивание?
Где физиотерапия?
Где аппаратура?
Она остановилась посреди зала и закрыла лицо ладонями.
— Боже… — прошептала она. — Чем вы всё это лечите…
— Тем, что есть, — спокойно сказала Сара.
Элеонор медленно опустила руки.
Сара смотрела на неё внимательно. Без насмешки. Без жалости. Просто спокойно.
— Мы делаем, что можем, — добавила она.
Элеонор выпрямилась.
Знакомая фраза.
Она сама говорила её десятки раз в XXI веке.
Она глубоко вдохнула.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда… покажите мне… что можем мы.
И она начала работать.
Не думая о времени.
Не думая о невозможном.
Не думая о том, как оказалась здесь.
Работа всегда была её якорем.