Страница 3 из 71
Платье на ней было не её. Ткань грубее. Корсет давил на рёбра. Она не носила корсеты. Никогда. Даже ради свадьбы.
— Спокойно, — сказала женщина, но в её голосе уже появилась тревога. — Вам нельзя вставать. Вы…
Элеонор не слушала. Она ощупала лицо. Щёки — чужие. Нос — чуть другой. Волосы — длинные, светлые, убранные. Она никогда не носила волосы так. Она вообще не успевала носить волосы.
— Зеркало, — прохрипела она.
— Что?
— Зеркало! — Элеонор попыталась встать, но ноги подкосились, и она ухватилась за край кровати. Сила была… другой. Меньше.
Женщина всплеснула руками.
— Господи, да вы упрямая, как тысяча ослов! — вырвалось у неё, и тут же она испугалась собственной резкости. — Простите, мисс Харрингтон… Но вы же…
Элеонор посмотрела на неё — и неожиданно почувствовала знакомое. Это была та же усталость, что у медсестёр в её клинике. Та же привычка держаться. Та же забота, выработанная до автоматизма.
В этом было что-то странно утешительное.
— Какой год? — выдохнула Элеонор, понимая, что звучит как сумасшедшая.
Женщина замерла.
— Мисс Харрингтон… вы ударились головой?
Элеонор вдохнула. Воздух пах прошлым. Настоящим прошлым, которое не имеет права существовать.
Она сжала пальцы в кулак. Молодая рука дрожала.
«Спокойно. Диагностика. Шок. Дыхание. Оценка состояния», — автоматически сработал профессиональный голос внутри неё. Она умела разбирать панику, как сустав: осторожно, по частям, без резких движений.
Она выдохнула медленно.
— Я… устала, — сказала она, цепляясь за единственную фразу, которая точно была правдой в любой эпохе.
Женщина рядом смягчилась и накрыла её ладонь своей.
— Да, мисс. Вы устали. Вы слишком много берёте на себя. Но вы сильная. Вы всегда сильная.
Элеонор посмотрела на эту ладонь — грубую, с короткими ногтями, пахнущую мылом и карболкой — и вдруг почувствовала, как в груди поднимается что-то горячее.
Сильная.
В Лондоне XXI века это слово было поводом для эксплуатации. «Ты сильная, ты справишься». «Ты же сильная, потерпи». «Ты сильная, а маме тяжело».
А здесь… здесь это звучало как признание.
Элеонор сглотнула, и глаза защипало.
Она не плакала на пороге дома Маргарет Уитмор. Не плакала на вокзале. Не плакала даже, когда Эдди написал «мама переживает».
Но сейчас, среди деревянных балок, запаха карболки и стонов, слёзы подступили сами.
«Нет», — приказала она себе. — «Сначала понять. Потом плакать. Если останется время».
Она подняла взгляд.
— Как вас зовут? — спросила она, цепляясь за реальность.
— Сара, мисс. Сара Миллс.
Элеонор кивнула.
— Сара… где мой… — она хотела сказать «телефон», но поняла, что это звучит как «где моя летающая машина». — Где мои вещи?
— Ваши? — Сара удивилась. — Ваш плащ и сумка у сестры-настоятельницы. Вы же… вы же просили спрятать письма. Чтобы никто…
Элеонор замерла.
Письма.
Сумка.
Имя.
Это уже было не просто сон.
Она вспомнила чемодан. Вокзал. Холод. И вдруг ясно осознала: чемодана нет.
Её мира нет.
Есть этот.
И её имя — здесь тоже её.
Элеонор Харрингтон.
Она медленно опустилась обратно на кровать. В голове шумело. Но внутри, под паникой, вдруг возникло другое чувство — странное, опасное.
Свобода.
Маргарет Уитмор больше не стояла на пороге. Эдди больше не прятался за плечом матери. Никто не говорил ей «не время» и «будь аккуратнее».
Если это безумие — то оно, по крайней мере, не пахнет их домом.
Элеонор сжала молодые пальцы и тихо сказала — не Саре, не себе, не госпиталю.
Сказала в пустоту, которая вдруг стала её новой жизнью:
— Хорошо. Тогда будем работать.