Страница 2 из 71
Мэйзи. Подруга с работы, та самая, которая говорила, что Эдди — «слишком мягкий для мира, но слишком удобный для мамы». Мэйзи была шумной, яркой, с привычкой добавлять в каждую фразу эмодзи и сарказм. Она много смеялась, но умела быть рядом, когда нужно молчать.
Элеонор не ответила. Пока.
Сначала нужно было добраться туда, где никто не будет задавать вопросов. Вокзал подходил идеально: там всем всё равно.
Она оказалась на Кингс-Кросс почти автоматически. Люди спешили, гремели колёсами, ругались, смеялись, целовались, теряли билеты, находили детей — жизнь текла, как будто у неё нет привычки ломать судьбы.
Элеонор присела на скамью в зале ожидания. Чемодан поставила рядом, как единственного союзника. Пальцы дрожали. Не от холода — от напряжения, которое наконец отпустило.
Она закрыла глаза всего на секунду.
И тут в памяти всплыло утро в клинике.
Белые стены, стерильный запах, гладкий пол, по которому катятся кресла на колёсах. Её кабинет. Её царство. Там всё было честно. Там боль не притворялась заботой.
— Доктор Харрингтон, он опять отказывается делать упражнения, — сказала медсестра.
— Кто именно? — спросила Элеонор, не поднимая головы от карты.
— Мистер Коллинз. После инсульта. Говорит, что «это бессмысленно».
Элеонор подняла глаза. Она помнила мистера Коллинза. Бывший водитель автобуса. Грубый, ворчливый, упрямый. Но когда он думал, что его никто не видит, он гладил рукой подлокотник кресла, будто искал опору.
Она вошла в зал ЛФК и увидела его: огромный мужчина, который вдруг стал маленьким внутри собственного тела. Рука не слушается. Нога — чужая. Гордость — как стекло.
— Доброе утро, мистер Коллинз, — сказала она. — Сегодня у вас чудесный выбор: вы или делаете упражнения, или продолжаете злиться. Только злость мышцы не укрепляет.
— Вы не понимаете, — буркнул он.
— Я понимаю, — спокойно ответила она. — Вчера вы подняли стопу на три сантиметра выше, чем позавчера. Это значит, что ваше тело не сдаётся. А вы — сдаётесь. И это уже вопрос не к неврологии.
Он смотрел на неё, как на врага. Потом на медсестру. Потом снова на неё.
— Вы жестокая.
— Да, — улыбнулась Элеонор. — Я лечу. Я не убаюкиваю.
Через двадцать минут мистер Коллинз вспотел и ругался, но делал. А потом сказал тихо:
— Спасибо.
Она любила такие моменты. Не благодарность — победу.
Победа — это когда человек делает шаг.
Элеонор открыла глаза в зале ожидания и вдруг поняла: сейчас ей самой нужно сделать шаг. Не физический. Жизненный. И она сделает. Даже если больно.
Телефон снова завибрировал.
Eddie: «Нелл, давай поговорим. Мама переживает. Я тоже. Ты же понимаешь…»
Она усмехнулась. Мама переживает. Он тоже. А кто переживает за неё? Вопрос риторический.
Элеонор набрала коротко Мэйзи.
— Я на Кингс-Кросс, — сказала она, не узнавая свой голос — хриплый, усталый. — Меня… выселили.
— What?! — Мэйзи почти заорала. — Где ты сидишь? Не двигайся. Я сейчас приеду. И если я увижу Маргарет Уитмор, я…
— Мэйзи, — Элеонор выдохнула. — Не надо войны. Я просто… устала.
— Ты не устала, ты раздавлена. Это разные вещи. И я тебя сейчас соберу. Как ты собираешь своих пациентов. Поняла?
Элеонор улыбнулась — впервые за день по-настоящему.
— Поняла.
Она отключила звонок и обняла себя руками, будто пыталась удержать внутренности на месте.
Скамья была холодной. Под пальто — тонкая блузка. Дождь проникал даже сюда, в вокзал, влажным воздухом. Чемодан стоял рядом, как грустная собака.
Элеонор положила голову на его крышку. «Только на минуту». Ей казалось, если она уснёт, то проснётся человеком, у которого есть план.
Вокзал шумел. Шум стал мягче. Слова размылись. Свет под потолком расплылся белым пятном.
«Только на минуту», — повторила она и закрыла глаза.
Сначала ей приснился запах. Не лондонский — другой. Резкий, колючий. Карболка? Нет… что-то сильнее, грубее, вперемешку с кровью и мокрой тканью.
Потом — голоса. Английские, но не такие. Слова будто были из другого времени. Интонации — чужие.
— Miss Harrington… — кто-то произнёс, и имя ударило в сознание. — Miss Harrington, can you hear me?
«Мисс Харрингтон, вы меня слышите?»
Элеонор попыталась открыть глаза — и не смогла. Веки были тяжёлыми. Тело — чужим. Не так, как после ночного дежурства. По-другому. Как будто ей выдали новое — и забыли приложить инструкцию.
— Она была на ногах сутки, — сказал другой голос. — Господи, да она же ребёнок!
Ребёнок? Что за чепуха.
Элеонор хотела сказать: «Мне тридцать…» — и вдруг осеклась. Язык не слушался. Губы сухие. Горло саднило.
Она услышала скрип. Трещание дерева. Где-то капала вода — медленно, как метроном.
Запах усилился. Металл. Порох? Нет. Лекарства. Кипячёные простыни. Пот. Людская беда.
Элеонор сделала усилие — и открыла глаза.
Потолок был низким. Деревянные балки. Тусклый свет. Не лампы дневного света — газовые? Или свечи? Нет, слишком ровный огонь. Лампы.
Она попыталась поднять голову — и мир качнулся. Тошнота подступила.
— Тише, тише, — рядом появилась женщина в белом чепце. Лицо у неё было простое, усталое, но доброе. Она наклонилась и приложила ладонь ко лбу Элеонор. — Слава Богу. Вы нас напугали.
Элеонор моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Чепец. Фартук. Платье. Не униформа современной медсестры. Не её клиника. Не её город.
Она попробовала оглядеться.
Ряды кроватей. Тяжёлые шторы. Стены — кирпич, побелка. Запах — карболка, кровь, сырость. Где-то стон. Где-то кашель. Мужской голос ругается.
— Где… — прошептала она, но голос вышел слабым, высоким. Непривычно высоким.
Женщина рядом улыбнулась облегчённо, будто услышала хороший знак.
— Тише, мисс Харрингтон. Вы в госпитале. Вы упали прямо в коридоре, как только сняли плащ. Я говорила вам: не тяните всё на себе. Вы не железная. Даже если делаете вид.
Элеонор сглотнула. В горле будто был песок.
Госпиталь. Мисс Харрингтон. Плащ. Коридор.
Она подняла руку — и замерла.
Рука была тоньше. Пальцы — длиннее, без следов её привычной работы, без маленького шрама у основания большого пальца, который она получила, порезавшись о стекло в студенческие годы. Кожа — гладкая, молодая.
Сердце ударило так, что стало больно.
Она медленно села, чувствуя, как под ней скрипит матрас, набитый чем-то жёстким. Солома? Не может быть.