Страница 45 из 71
Глава 10.
Ночь, которая не даёт права на сон.
Тоби бежал так, будто за ним гналась сама смерть — и при этом умудрялся оглядываться, чтобы убедиться: смерть не отстала, просто решила идти рядом.
— Быстрее! — хрипел он, хватая воздух ртом. — Они… они там… кричат… и этот… этот с усами…
— Какой «с усами»? — спросила Элеонор на ходу, закидывая капюшон.
— Важный! С золотой цепочкой! Он так смотрит… как будто ему все должны!
Джеймс, шагавший рядом, сухо заметил:
— С усами и цепочкой — это не описание, Тоби. Это диагноз.
Тоби моргнул.
— Ну так вы ж детектив, мистер Кэллоуэй. Вот и лечите.
Элеонор, несмотря на тревогу, не удержалась — улыбнулась.
— Тоби, если он с цепочкой, значит, он богатый. Если он богатый и кричит, значит, он привык, что мир подчиняется.
— А если мир не подчиняется? — спросил Тоби.
Джеймс ответил спокойно:
— Тогда мир обычно получает по голове. Иногда — деньгами.
Они шли быстро. Ночь была влажная, воздух пах рекой и мокрыми досками, где-то вдалеке лаяла собака. Уличные фонари давали свет пятнами: то резкий, то почти отсутствующий. Тени от деревьев ложились на мостовую, как длинные пальцы.
Элеонор чувствовала привычное состояние перед работой: тело напряжено, мысли быстрые, внимание хищное. Она не любила ночь, но умела в ней действовать. Ночь — как операционная без света: страшно, если растеряешься, и спасительно, если знаешь, куда смотреть.
— Ты не забыл, что у нас утром будет бой с бумагами? — спросила она Джеймса тихо.
Он не повернул голову.
— Не забыл.
— Тогда почему мы снова лезем в ножи?
— Потому что ножи не ждут, пока у нас появится расписание, — ответил он.
Элеонор фыркнула.
— Ненавижу, когда ты прав.
— Привыкай.
— Я не привыкну.
— Тоже диагноз, — пробормотал он.
Тоби, услышав, радостно вставил:
— А у вас всё диагноз! Вы точно женитесь?
Элеонор чуть не споткнулась.
Джеймс остановился на полшага и посмотрел на Тоби так, будто собирался отправить его на принудительное молчание.
— Тоби, — сказал он очень спокойно. — Если ты скажешь ещё одно слово… ты будешь мыть конюшню у доктора Рэндолла.
Тоби побледнел.
— Там… там же лошади…
— Именно, — сказал Джеймс. — И у них нет чувства юмора.
Элеонор, чтобы не рассмеяться, прикусила губу.
— Дайте ему шанс, — сказала она. — Он ещё маленький.
— Маленькие бывают особенно вредными, — отрезал Джеймс.
Тоби вздохнул с трагическим видом.
— Я хотел как лучше.
— Тогда молчи как лучше, — сказала Элеонор ласково.
Тоби обиженно шмыгнул носом и ускорил шаг.
У дома доктора Рэндолла было светло.
Не уютно — тревожно светло.
Окна горели, дверь распахнута, на крыльце стоял констебль, и его лицо было таким, будто он уже устал от жизни и хотел уйти в монастырь, но монастырь тоже, вероятно, потребует бумажку.
— Кэллоуэй! — рявкнул Блейк, как только увидел Джеймса. — Где тебя носит?
— Там же, где и тебя обычно носит, — сухо ответил Джеймс. — По неприятностям.
Блейк бросил взгляд на Элеонор.
— А вы… конечно… тоже.
— Конечно, — спокойно сказала она. — Я как дождь. Везде, где вам плохо.
Блейк пробормотал:
— И почему мне это кажется наказанием…
Тоби попытался проскользнуть внутрь, но Блейк схватил его за ворот.
— А ты куда?
— Я информатор! — возмутился Тоби.
— Ты ребёнок, — отрезал Блейк.
— Информатор-ребёнок!
Блейк посмотрел на него и вдруг устало махнул рукой:
— Ладно. Только не лезь под ноги. И если увидишь кровь — падай в обморок молча.
Тоби просиял.
— Я умею молча!
— Сомневаюсь, — буркнул Блейк, открывая им дверь шире.
Внутри пахло лекарствами, горячей водой, мокрой шерстью и страхом.
В гостиной стояли родители второго мальчика.
Отец — высокий, сухощавый, в дорогом пальто, с золотой цепочкой через жилет, с ухоженными усами. Он ходил по комнате туда-сюда, будто пытался вытоптать тревогу. Шаги быстрые, нервные. Руки постоянно что-то поправляют: перчатки, манжеты, цепочку.
Мать сидела на диване, бледная, как полотно, и сжимала носовой платок так, будто хотела выжать из него не слёзы, а спасение.
Доктор Рэндолл стоял рядом, устало потирая переносицу.
— Мисс Харрингтон, — выдохнул он, увидев Элеонор, и в его голосе было облегчение профессионала, который наконец увидел человека, способного думать. — Слава Богу.
Отец резко обернулся.
— Вы! — произнёс он так, будто это было обвинение.
Элеонор остановилась спокойно.
— Я.
— Это из-за вас! — он сделал шаг вперёд. — Мой сын оказался в подвале у рыбного двора! Вы и ваш… — он взглянул на Джеймса, — …этот человек устроили охоту, и теперь…
— И теперь ваш сын жив, — спокойно сказала Элеонор.
Отец замер.
Тишина ударила, как пощёчина.
Мать всхлипнула.
— Он… он правда жив?
Рэндолл кивнул.
— Жив. Очень истощён. Есть признаки травмы, возможно — старая деформация стопы. И сильный испуг. Но он жив.
Мать закрыла лицо руками и начала плакать так тихо, что это было страшнее крика.
Отец стоял, сжав челюсть. И в этом напряжении было не только горе — там была ярость.
— Нам угрожали, — сказал он глухо. — Сегодня. Уже после того, как констебль сообщил, что сына нашли. Послание. Записка.
Блейк поднял бровь.
— Записка?
Отец вытащил из кармана сложенный лист, будто боялся, что бумага его укусит, и бросил на стол.
Элеонор взяла лист и прочла вслух, ровно, без эмоций — чтобы эмоции не мешали смыслу.
«Вы получили сына. Это ошибка. Завтра вы заплатите. Не мешайте. Не лезьте. Тихо — и живы.»
Элеонор подняла глаза.
— Почерк узнаваем?
Отец резко сказал:
— Мне плевать на почерк! Мне нужно, чтобы вы…
— Чтобы я что? — спокойно спросила Элеонор.
Он задохнулся.
— Чтобы вы остановили это!
Джеймс подошёл ближе и положил ладонь на стол.
— Назовите имя.
Отец моргнул.
— Что?
— Ваше имя, — повторил Джеймс.
Отец выпрямился, будто вспомнил, что он вообще-то важный человек.
— Лорд Уолтэм. Генри Уолтэм.
Элеонор заметила, как Рэндолл чуть изменился в лице. Значит, фамилия здесь весит.
Мать тихо добавила, будто извиняясь:
— Я — Кэтрин.
Элеонор кивнула.