Страница 43 из 71
— Ты неблагодарная. Мы дали тебе кров, имя, положение.
Элеонор кивнула.
— А потом забрали всё это в один день. Спасибо. Теперь я умею жить без вашей милости.
Огаста прищурилась.
— Ты не проживёшь без нас.
Элеонор улыбнулась шире.
— Я уже прожила. И вы это видите. Именно поэтому вы здесь.
Чарльз вдруг попытался сыграть «мягкого»:
— Нелл… ты не понимаешь… город уже говорит. Про приют. Про… — он запнулся, бросив взгляд на Джеймса, — …про тебя и этого человека.
Джеймс медленно поднял бровь.
— «Этот человек» очень польщён.
Элеонор повернулась к Чарльзу.
— Город говорит? Отлично. Пусть говорит. Город хоть раз скажет правду.
Огаста сделала шаг ближе, лицо её стало холодным:
— Ты думаешь, что можешь стать благотворительницей? Ты? Женщина, которая не сумела удержать мужа?
Элеонор наклонилась чуть вперёд.
— Женщина, которая удерживает мужа, когда он — маменькин сынок, не жена. Она нянька. А я, как видите, больше не нанимаюсь.
Сзади послышался тихий звук — Сара выглянула из-за двери кухни. Она стояла на полступеньки выше, и глаза у неё были огромные. Олли, конечно, тоже был там — спрятался за её юбкой, но любопытство победило страх: он выглянул и уставился на Огасту так, будто оценивал нового врага в игре.
Огаста заметила движение в глубине дома.
Её взгляд скользнул внутрь — и остановился на ребёнке.
Мгновенно. Как хищник.
— Кто это, — спросила она слишком спокойно.
Сара вздрогнула.
Элеонор не сдвинулась ни на шаг, но голос стал ледяным:
— Не ваше дело.
Огаста улыбнулась.
— Напротив. Очень даже моё. В моём доме я привыкла знать, кто находится рядом.
Элеонор тихо рассмеялась.
— В вашем доме — может быть. А это дом — мой. И я не обязана отчитываться перед вами.
Огаста повернулась к Джеймсу:
— Вы позволяете ей так разговаривать?
Джеймс ответил без малейшей улыбки:
— Я не «позволяю». Я восхищаюсь тем, что вы ещё стоите.
Огаста замерла, будто её ударили по лицу.
Секунда — и она взяла себя в руки.
— Значит, вот так, — произнесла она холодно. — Ты решила связаться с калекой-детективом и играть в спасительницу. Прекрасно. Но помни: у фамилии есть репутация. А репутация — это двери. И я умею их закрывать.
Элеонор спокойно кивнула.
— Закрывайте. Мы научимся открывать окна.
Огаста резко вдохнула.
Чарльз попытался вмешаться:
— Нелл… ты ведёшь себя… — он поискал слово, — …неприлично.
Элеонор посмотрела на него с таким сочувствием, что ему стало хуже.
— Чарльз, — сказала она почти нежно. — Если бы неприличие измерялось словами, ты бы мог мне читать мораль. Но ты измеряешь неприличие тем, что скажет мама. А это… слишком маленькая шкала.
Чарльз сжал букет так, что стебли хрустнули.
Огаста, наконец, развернулась, будто решила закончить спектакль:
— Хорошо. Раз ты не хочешь по-хорошему, будет по-другому.
Элеонор улыбнулась.
— По-другому — это как? Вы напишете мне злое письмо? Сверху припечатаете печатью «обида»?
Огаста посмотрела на неё с ледяным спокойствием:
— Завтра утром ты получишь уведомление. О разводе. О возврате имущества. И о твоей непригодности к самостоятельной жизни.
Элеонор на секунду замерла.
Потому что где-то внутри вспыхнула опасная мысль: а если по законам этого века её действительно могут сломать бумагами?
Но рядом стоял Джеймс.
И она вспомнила: у неё теперь не пустота. У неё есть человек, который умеет воевать именно бумажно, юридически, социально. Умеет.
Джеймс произнёс спокойно:
— Попробуйте.
Огаста резко повернулась к нему:
— Вы угрожаете?
— Нет, мадам, — ответил он ровно. — Я предупреждаю. Вежливо. Как вы любите.
Огаста дрогнула на секунду — впервые. Потому что услышала в его голосе уверенность человека, который не боится её титула.
Она взяла Чарльза под локоть.
— Уходим.
Чарльз ещё раз посмотрел на Элеонор — злость, стыд, растерянность.
— Ты пожалеешь, — сказал он тихо.
Элеонор наклонила голову.
— Я уже пожалела. О том, что не ушла раньше.
Они развернулись и ушли к экипажу.
Колёса снова застучали по гравию.
И когда их фонарь исчез в темноте, Элеонор почувствовала, как ноги наконец-то начали дрожать.
Не страх.
Адреналин.
Джеймс стоял рядом, молча.
Потом тихо спросил:
— Ты в порядке?
Элеонор выдохнула.
— Нет.
Он напрягся.
Она добавила, с сухой усмешкой:
— Я великолепна. Просто хочу кого-нибудь укусить.
Сара за их спиной издала странный звук, похожий на нервный смех.
Олли высунулся из-за юбки и серьёзно сказал:
— Я могу укусить. Я маленький, мне можно.
Элеонор повернулась к нему.
— Нет, доктор Олли. Мы кусаем только морально.
Олли задумался.
— Это как?
Джеймс неожиданно ответил:
— Это как она сделала сейчас.
Олли кивнул, будто понял великий принцип.
— Тогда я тоже так буду.
Сара выдохнула и вдруг резко села на стул, будто ноги отказали.
— Я… я думала, она вас ударит, — прошептала она.
Элеонор подошла к ней и сжала плечо.
— Она ударит завтра. Бумагами. Слухами. Людьми.
Джеймс сказал спокойно:
— И мы ударим в ответ. Законом. Фактами. И — городом.
Элеонор подняла бровь.
— Городом?
Он кивнул.
— Теперь у тебя есть родители Олли. У тебя есть второй ребёнок, которого нашли. У тебя есть констебль, который видел всё. И у тебя есть история, которую невозможно закрыть дверью Огасты.
Элеонор медленно улыбнулась.
— Мне нравится, когда ты говоришь «у тебя».
Джеймс замер на секунду, будто понял, что снова сказал лишнее.
— Не цепляйся к словам, — пробормотал он.
Элеонор мягко усмехнулась.
— Я не цепляюсь. Я запоминаю.
Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то опасное: близость, которую уже не спрячешь за сарказмом.
Но тут сверху раздался звук — хлопнула дверь комнаты Олли.
Мальчик появился на лестнице и сказал громко:
— Я всё слышал! Она плохая!
Элеонор вздохнула.
— Олли.
— Что? — возмутился он. — Я же главный! Я могу говорить правду!
Джеймс тихо сказал:
— Он прав.
Сара ахнула.
Элеонор посмотрела на Джеймса.
— Ты сейчас подтвердил ребёнка против меня?