Страница 42 из 71
Свет становился мягким, медным. Воздух остывал. Где-то вдалеке звенела посуда, лаяла собака, хлопали ставни.
Она повернулась к Элеонор.
— Я… нашла объявление.
Она протянула бумагу.
Маленький коттедж. Две комнаты. Сад. В аренду.
Элеонор улыбнулась.
— Ты хочешь переехать.
Сара опустила глаза.
— Если приют… если всё начнётся… вам нужно пространство.
Пауза.
— И… — она покраснела, — …вам нужно быть вдвоём.
Элеонор замерла.
— Сара…
— Я не слепая, — тихо сказала девушка. — И я не хочу мешать тому, что… растёт.
Элеонор не ответила сразу.
Она подошла и обняла её.
Крепко.
— Ты не мешаешь. Ты часть этого дома.
— Но дом меняется, — прошептала Сара.
— Да.
— И я тоже должна.
Элеонор отстранилась, посмотрела ей в глаза.
— Тогда мы найдём тебе самый тёплый коттедж.
Сара улыбнулась сквозь слёзы.
— С окнами на солнце.
— И с местом для цветов.
— И чтобы можно было приходить сюда каждый день.
— Обязательно.
Когда вечер окончательно опустился, дом успокоился.
Родители Олли уехали — с обещанием вернуться завтра с юристом.
Блейк ушёл, ворча, но явно довольный.
Сара поднялась к себе.
Олли уснул, прижимая к груди деревянную ложку — ту самую.
Элеонор вышла на крыльцо.
Воздух был прохладный, влажный, пах землёй и цветами. Розы тихо шелестели, переплетаясь всё плотнее.
Джеймс уже стоял там.
Он смотрел на улицу, опираясь на трость, которую она подарила ему утром.
— Всё изменилось, — сказал он тихо.
— Да.
— Мы больше не прячемся.
— Нет.
Он повернулся к ней.
— Это опаснее.
Она улыбнулась.
— Это жизнь.
Он долго смотрел на неё.
Потом сказал:
— Когда они придут… мы будем готовы.
Она знала, о ком он.
Свекровь.
Женщина, которая не умеет проигрывать.
Элеонор посмотрела на дорогу, уходящую в темноту.
— Пусть приходят.
И в этот момент вдали послышался стук колёс.
Медленный.
Уверенный.
Как будто кто-то уже ехал сюда.
И не собирался стучать вежливо.
Колёса стучали по гравию так уверенно, будто дорога принадлежала им по праву.
Элеонор стояла на крыльце и смотрела в темноту, где медленно вырастали очертания экипажа. Фонарь на его боку качался, бросая на кусты и забор рваные пятна света. Ветер тянул сыростью от реки, и розы шевелились, как живые — белые и красные ветви переплетались над входом, словно пытались спрятать дом от того, кто приближался.
Джеймс рядом опёрся на трость — её трость. Он держал её уверенно, но плечи всё равно были слишком напряжены. Лицо у него стало каменным, как на мельнице, только теперь опасность была другого сорта: не нож и не дубинка, а язык. Улыбка. Манипуляция. Власть, завернутая в приличия.
Элеонор поняла, кто это, ещё до того, как экипаж остановился.
Никто другой не приезжает так, будто дом уже её.
Дверца распахнулась.
На дорожку ступила миссис Пембрук.
Огаста.
В идеальном плаще. В идеально сидящей шляпке. В перчатках, которые были слишком белыми для этого времени суток и слишком чистыми для этого города. Она держалась так, словно вокруг не было сырости, грязи и чужих глаз — словно воздух подчинялся ей и расступался.
За ней вышел Чарльз.
С букетом. Теперь — красных роз.
Элеонор на секунду даже оценила чувство театра: белые лилии утром не сработали — значит, теперь «страсть» и «раскаяние» в красном. Красиво.
Жалко.
Она не сдвинулась с места.
Огаста подняла голову и сразу увидела Джеймса.
В её взгляде промелькнуло удивление, потом мгновенная оценка, потом холодное раздражение — как у человека, который обнаружил, что дверь закрыта на замок, а ключ не у него.
— Нелл, — произнесла она мягко, почти ласково, но голосом, который привык отдавать приказы даже в ласке. — Мы приехали поговорить.
Элеонор не улыбнулась.
— Я уже слышала это сегодня.
Огаста сделала шаг ближе, будто собиралась войти без приглашения.
Элеонор не отступила.
И в этот момент Джеймс чуть сместился, став так, что его плечо оказалось почти на линии двери. Не угрожающе — слишком воспитанно для угрозы. Но достаточно, чтобы любая женщина поняла: дальше — только через него.
Огаста заметила.
Её губы дрогнули — не улыбка, а почти оскал, спрятанный в приличиях.
— Мистер… — она сделала паузу, как будто имя можно определить по запаху, — …Кэллоуэй, верно?
— Верно, — ответил Джеймс ровно.
— Как любопытно. — Огаста повернулась к Элеонор. — Ты не говорила, что обзавелась защитником.
Элеонор подняла бровь.
— Я не обзавожусь защитниками. Я обзавожусь союзниками.
Огаста усмехнулась тонко.
— Нелл, ты всегда была склонна к громким словам. Это мило… в двадцать. В твоём возрасте это уже выглядит… смешно.
Элеонор почувствовала, как внутри на секунду поднимается горячая волна — не боль, не страх, а ярость. Старая. Привычная. Та самая, которой её кормили годами.
Она выдохнула.
Улыбнулась.
И сказала очень спокойно:
— В моём возрасте я могу позволить себе выглядеть как угодно. Особенно смешно. Это освобождает.
Чарльз сделал шаг вперёд и протянул букет.
— Нелл… я пришёл… чтобы всё исправить.
Элеонор посмотрела на букет так, будто это был мёртвый кролик, который кто-то принёс на стол, уверенный, что это подарок.
— Исправить что? — спросила она.
Чарльз сглотнул, но продолжил по сценарию:
— Мы были неправы. Мама была… слишком резка. Я был… слаб.
Огаста резко повернула голову к сыну.
— Чарльз.
Он мгновенно замолчал.
Элеонор не удержалась.
— Ах вот как. Значит, вы уже признали диагноз.
Чарльз покраснел.
Огаста улыбнулась снова — сладко, ядовито.
— Мы приехали с предложением, Нелл. Ты вернёшься домой. Мы забудем этот… инцидент. И ты перестанешь позорить фамилию.
Элеонор сделала вид, что задумалась. Очень серьёзно.
— Потрясающе, — произнесла она. — Давайте уточним: вы хотите, чтобы я вернулась в дом, где меня выгнали, чтобы ухаживать за вами, чтобы у вас не было внуков, и чтобы вы снова могли управлять мной как мебелью. Я ничего не упустила?
Огаста моргнула.
Чарльз застыл.
Секунда тишины.
Потом Огаста заговорила чуть громче — голос стал жёстче, привычное масляное покрытие слезло.