Страница 39 из 71
Элеонор поймала этот взгляд и поняла: Сара тоже заметила перемену. И это было хорошо. Саре нужно было понять, что мужчина рядом с ней — не холодный монумент. Он человек.
А значит, она сможет уйти в свой дом, не чувствуя, что бросает их одних, как детей.
Ближе к полудню пришёл Блейк.
Не один — с бумагами и усталым лицом. На сапогах грязь, на рукаве след от воды, будто он только что бегал по берегу.
Он вошёл без шуток.
— Родители уже в городе, — сказал он сразу. — Их разместили у доктора Рэндолла. Мальчик, которого нашли в подвале, жив. Плох, но жив. Их тоже уведомили.
Элеонор почувствовала, как у неё дрожит выдох — облегчение и новое напряжение одновременно.
— Олли должен увидеть их сегодня? — спросила она.
Блейк кивнул.
— Да. Но не на улице. Без толпы. И… — он посмотрел на Джеймса, — без твоих мальчишек под окнами.
Джеймс сухо ответил:
— Я могу держать их в узде.
Блейк фыркнул.
— Ты можешь держать в узде только себя. И то с трудом.
Элеонор не удержалась:
— Это звучит как комплимент.
Блейк посмотрел на неё.
— Я не умею делать комплименты. Я умею выживать.
— Тогда вы мой коллега, — сказала Элеонор.
Блейк усмехнулся.
— Вижу, почему Кэллоуэй с тобой. Вы оба невозможные.
Джеймс поднял бровь.
— Спасибо.
— Это не благодарность, — буркнул Блейк и, наконец, позволил себе немного легче вздохнуть. — Слушайте. Тот высокий, которого мы взяли… молчит. Но он сказал одну вещь. Про дом.
Элеонор напряглась.
— Что именно?
— Он назвал ваш дом «белые розы», — сказал Блейк, глядя прямо на неё.
Элеонор почувствовала холод.
Джеймс сделал шаг ближе.
— Значит, они следили.
— Да, — сказал Блейк. — Поэтому я оставлю двоих людей на вашей улице до вечера. И если кто-то появится… вы не геройствуете.
Элеонор подняла бровь.
— Я не геройствую. Я просто…
— Вы просто делаете всё, что нельзя, — перебил её Блейк. — Я уже понял.
Джеймс тихо сказал:
— Это её стиль.
Элеонор повернулась к нему.
— Ты сейчас меня защищаешь или сдаёшь?
— Я описываю, — ответил Джеймс невозмутимо.
Элеонор сделала вид, что хочет ударить его полотенцем.
Джеймс не отступил. Только приподнял подбородок, как будто принимал удар заранее.
Олли закричал с пола:
— Не бейте его! Он мне нужен!
Сара подавилась смехом.
Блейк устало прикрыл глаза.
— Господи… вы вообще понимаете, что у вас тут происходит?
Элеонор улыбнулась.
— Да. У нас тут жизнь.
Когда Блейк ушёл, Элеонор начала готовить комнату для встречи.
Она не хотела превращать это в театральную сцену, но понимала: родители Олли должны увидеть не хаос и бедность, а порядок и безопасность. Им нужен якорь — уверенность, что ребёнок не был уличной находкой, которую держат ради чужого самолюбия. Он был спасён. И о нём заботились.
Она распахнула окно в гостиной — свежий воздух впустил запах роз и влажной травы. Подёрнула занавески, чтобы свет падал мягко. Сняла со стола лишнее, оставила чайник, кружки, хлеб, немного варенья — домашний, не бедняцкий, но и не показной.
Сара помогала, но руки у неё дрожали.
— Они… будут злиться? — тихо спросила она.
Элеонор посмотрела на неё.
— Нет. Они будут благодарны.
— А если они… заберут его и скажут, что вы… что вы…
Сара не договорила.
Элеонор мягко взяла её за запястье.
— Сара. Они заберут его, потому что это их ребёнок. Но это не значит, что он исчезнет из нашей жизни. Понимаешь?
Сара моргнула.
— Как это.
Элеонор посмотрела на розы за окном.
— Потому что мы — те, кто вернул его. И потому что… — она задержала взгляд на Джеймсе, который стоял в стороне, — …мы будем нужны.
Джеймс, услышав это, тихо сказал:
— Не привыкай к этой мысли слишком.
Элеонор прищурилась.
— Ты против?
— Я за, — ответил он спокойно. — Но я не люблю зависеть.
— Тогда не зависим. Делаем договор, — резко сказала Элеонор.
Джеймс поднял бровь.
— Договор?
Элеонор усмехнулась.
— Да. Ты же детектив. Ты любишь бумаги и подписи.
— Я люблю факты.
— Тогда факт: я люблю порядок, — отрезала она.
Сара смотрела на них широко раскрытыми глазами.
— Вы сейчас… вы сейчас ругаетесь?
Олли вмешался с пола:
— Они всегда так говорят. Это нормально. Это как зарядка.
Элеонор и Джеймс одновременно замерли.
Потом оба посмотрели на Олли.
И Элеонор вдруг поняла: ребёнок уже воспринимает их как «вместе». Как единое.
Это было страшно и… правильно.
Она выдохнула.
— Ладно. Договор потом.
Джеймс кивнул.
— Потом.
Когда экипаж родителей подъехал к дому, Элеонор стояла у окна и чувствовала, как сердце бьётся слишком быстро.
Не страх.
Скорее… ответственность.
Дверца открылась, и на дорожку вышли мужчина и женщина.
Женщина — в тёмном платье, в шляпке, в перчатках, но лицо… лицо было живое, измученное, с синяками под глазами. Она шла быстро, будто каждый шаг — борьба с отчаянием.
Мужчина держался рядом, но видно было: он сдерживает себя силой. У него были плечи человека, который привык действовать, а не ждать. Он помог жене, хотя она и не нуждалась в помощи — она просто рвалась вперёд.
Элеонор открыла дверь.
Женщина увидела её и остановилась.
— Вы… — голос дрогнул. — Вы мисс Харрингтон?
— Да, — сказала Элеонор тихо. — Он внутри. Он жив.
Женщина закрыла глаза, будто это слово ударило её в грудь.
— Жив… — повторила она шёпотом.
Мужчина шагнул вперёд.
— Мы можем его увидеть?
Элеонор кивнула.
— Да. Но… спокойно. Он боится.
Женщина уже не слушала.
Она вошла, как вихрь.
Олли стоял у стены, сжавшись, как маленький зверёк, готовый бежать.
Он увидел её — и замер.
Она увидела его — и её лицо изменилось мгновенно. Не осталось ни аристократии, ни достоинства, ни контроля. Только мать.
Она упала на колени, не думая о платье, о ковре, о грязи.
— Олли…
Мальчик вздрогнул.
— Мам…
Слово вышло тихим, почти чужим, будто он давно его не говорил.
Женщина издала звук, который был не плачем, а чем-то глубже. Она обняла его так, что Олли на секунду перестал дышать, и тут же, как и обещала Элеонор, сказал громко:
— Не душите!