Страница 38 из 71
— Я пришёл предложить тебе вернуться.
Элеонор рассмеялась.
По-настоящему.
Тихо, но ясно.
— Куда?
— Домой.
— В дом, где меня выкинули?
— Мы все были на эмоциях.
— Я была на улице, — сказала она ровно. — Разница существенная.
Он шагнул ближе.
— Мама готова простить.
Джеймс тихо произнёс:
— Великодушие поражает.
Чарльз резко повернулся к нему.
— Это не ваше дело.
— Уже моё, — сказал Джеймс.
Тишина натянулась, как струна.
Элеонор взяла букет из рук Чарльза… и спокойно положила его на крыльцо.
— Заберите это.
Он смотрел на неё, не понимая.
Она сказала тихо, но очень чётко:
— Я не возвращаюсь туда, где меня не уважали. Я не возвращаюсь туда, где мной распоряжались. Я не возвращаюсь туда, где мою жизнь решала чужая женщина.
Он сжал губы.
— Ты пожалеешь.
— Нет, — сказала она. — Пожалели уже вы.
Он замер.
— Мама приедет, — произнёс он наконец холодно.
Она улыбнулась.
— Отлично. Я как раз хотела развлечений.
Он смотрел на неё долго.
Потом развернулся.
Сел в экипаж.
Уехал.
Только когда звук колёс исчез, Сара выдохнула:
— Господи…
Джеймс тихо сказал:
— Ты была великолепна.
Элеонор повернулась к нему.
— Я была честна.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Это одно и то же.
Она вдруг почувствовала, как внутри что-то сдвинулось.
Не резко.
Но окончательно.
И где-то в глубине дома Олли громко сказал:
— Я слышал! Вы победили!
Сара рассмеялась.
А Джеймс тихо добавил:
— Нет. Мы только начали.
.
После того как экипаж Чарльза исчез за поворотом, дом словно на секунду перестал дышать.
Не из-за тишины — тишина в доме была всегда, когда кто-то уходил.
А из-за ощущения, что в воздухе осталось что-то чужое: запах дорогого одеколона, мокрой кожи перчаток, лилий — сладковатых, почти тяжелых, будто цветы уже начинали душить.
Элеонор закрыла дверь, медленно задвинула засов и только потом позволила себе выдохнуть.
За окном день стоял серо-золотой — солнце пыталось пробиться сквозь лёгкие облака, но пока только подсвечивало края, словно кто-то неуверенно рисовал светом по небу. Ветер был мягкий, но сырой: от реки тянуло влажной прохладой, и розы на стенах шевелились, как волны.
Белые лепестки дрожали осторожно.
Красные — держались плотнее.
Элеонор поймала себя на мысли, что видит в этих розах не просто украшение дома, а символ их жизни: её и Джеймса половины переплетаются, и уже невозможно сделать вид, что они отдельные.
Она резко оборвала мысль, как только она стала слишком тёплой.
— Он… правда приехал, — прошептала Сара, стоя у стола и глядя в окно так, будто Чарльз мог вернуться через минуту.
Элеонор повернулась к ней.
Сара выглядела так, словно её только что поставили рядом с взрывоопасным веществом и сказали: «Не дрожи».
Пальцы всё ещё сжимали край передника, и эта мелочь выдавала её сильнее любых слов.
— Правда, — спокойно сказала Элеонор.
— Он… — Сара сглотнула, — он всегда был таким?
Элеонор усмехнулась без радости.
— Нет. Он стал таким, когда понял, что можно жить, ничего не решая. Очень удобно — за тебя решает мать.
Джеймс стоял у окна, чуть сбоку, опираясь на костыль. Он не вмешивался, но слушал. Его лицо было ровным, однако взгляд — острый, внимательный. Как у человека, который анализирует угрозу.
Элеонор подошла к столу, взяла чайник, налила себе и Джеймсу по чашке.
— Чай? — спросила она, протягивая ему.
Он взял.
Их пальцы на секунду коснулись.
Ничего особенного — просто бытовая мелочь.
Но в этой секунде было больше близости, чем во всех «вздохах» и «взглядах издалека», которые она так ненавидела.
Она увидела, как у Джеймса дрогнула бровь. Он тоже почувствовал.
— Ты… — начал он тихо.
Элеонор подняла бровь.
— Что.
Он задержал взгляд на её лице, потом сказал не то, что, вероятно, хотел:
— Ты держалась уверенно.
— Я держалась, потому что не хочу снова быть слабой, — ответила она.
— Ты не была слабой.
Она повернулась к нему резко.
— Я стояла с чемоданом, Джеймс. На вокзале. Одна. И думала, что мне просто некуда.
Он замолчал. Лицо стало жёстче.
— Он сделал это?
Элеонор кивнула.
— Он позволил это сделать.
Джеймс стиснул чашку так, что костяшки побелели.
И вдруг в голосе появилась та тихая ярость, которая страшнее крика:
— Если он вернётся, я…
— Не надо, — перебила она.
Он посмотрел на неё.
— Почему.
— Потому что я сама могу, — сказала она спокойно. — И мне не нужен мужчина, который будет «спасать» меня так, как будто я без него ничего не стою.
Джеймс усмехнулся уголком губ — коротко, почти уважительно.
— Хорошо.
— Но, — добавила Элеонор, — мне нужен мужчина, который будет рядом и не даст мне упасть, если кто-то толкнёт.
Он посмотрел на неё долго.
— Я не дам.
Элеонор ощутила, как внутри что-то отпускает — маленький узел, который она носила в себе даже не понимая.
Она отвела взгляд первой.
— Олли, — сказала она громче, чтобы сменить тему. — Как твоя ложка.
Олли сидел всё там же, на полу, и пытался поставить ложку вертикально. Он поднял голову с выражением человека, которого оторвали от важнейшей научной работы.
— Она не лечится, — сообщил он сурово.
— Потому что ты её лечишь без уважения, — сказала Элеонор.
Олли нахмурился.
— А как надо уважать ложку?
— Очень просто. — Она подошла, присела рядом и серьёзно сказала: — Скажи ей: «Ты можешь стоять. Я верю в тебя».
Сара на секунду замерла, потом тихо фыркнула.
Джеймс у окна закрыл глаза, будто пытаясь сохранить остатки достоинства.
Олли посмотрел на Элеонор так, как смотрят на взрослых, которые явно сошли с ума… но иногда их безумие работает.
Он наклонился к ложке и очень серьёзно сказал:
— Ты можешь стоять. Я верю.
Ложка тут же упала.
Олли резко поднял голову.
— Она меня не слушает!
Элеонор с каменным лицом кивнула.
— Значит, у ложки сложный характер.
Джеймс не выдержал и тихо рассмеялся. Смех был короткий, хриплый, но настоящий.
Сара посмотрела на него так, будто впервые увидела, что он умеет быть живым.