Страница 30 из 71
Но в её глазах было то, что бывает у людей, которые уже прощаются заранее.
Ночь опустилась тяжело.
Дом снова затих.
Но теперь это была не спокойная тишина.
Это была тишина перед ударом.
Элеонор стояла у окна.
Розы шевелились от ветра.
Белые и красные.
Переплетённые.
Как будто дом тоже знал — завтра что-то изменится окончательно.
Она услышала шаги за спиной.
Джеймс остановился рядом.
Они смотрели в темноту вместе.
Долго.
Потом он тихо сказал:
— Если что-то пойдёт не так…
Она перебила.
— Мы не будем обсуждать это.
Он посмотрел на неё.
Она не отвела взгляд.
Он кивнул.
— Хорошо.
Пауза.
Потом — почти шёпотом:
— Спасибо, что не ушли.
Она ответила так же тихо:
— Спасибо, что не попросили.
И впервые за всё время между ними не было напряжения.
Только тишина.
Тёплая.
И страшная одновременно.
Потому что завтра — мельница.
А мельницы перемалывают всё.
Элеонор не спала.
Она пыталась — честно. Села у камина, заставила себя выпить тёплого молока, которое Сара принесла с таким видом, будто это не молоко, а священный обряд «не умри этой ночью». Даже улыбнулась ей — мягко, благодарно. Но как только Сара ушла наверх, сон сбежал, оставив вместо себя острое ощущение, что каждая минута до утра — как натянутая струна.
Джеймс тоже не спал. Она слышала его движения за стеной: короткие шаги, остановки, скрип стула, будто он снова и снова садится и встаёт. Иногда — негромкий стук, как если бы он проверял замок или складывал железо в ящик. Он не суетился. Он готовился.
Элеонор сидела за столом и раскладывала на ткани маленькие предметы, найденные в доме: свечи, спички, огарки, куски плотной тряпки, зеркальце из её небольшого дорожного набора — не идеальное, с мутноватым стеклом, но всё же отражающее свет. Рядом лежала бутылочка спирта — жалкая, почти пустая, но пахнущая так, что нос щипало.
Свет. Вспышка. Секунды.
Она вспомнила взгляд мужчины у лодки — светлые, прозрачные глаза, холодная улыбка. Он говорил о смерти так, будто обсуждал цену на рыбу. Такие люди не шутят. Такие люди проверяют.
Она подняла зеркальце и наклонила к огню камина. На стене тут же появился яркий пятак, дрожащий и живой. Она чуть повернула — пятак метнулся по стене и исчез.
— Вот так, — тихо сказала она сама себе. — Только сильнее.
На лестнице послышался шорох. Элеонор резко подняла голову.
Сара.
Она спустилась в ночной рубашке и накинутой поверх шерстяной шали, волосы заплетены в косу — но всё равно выбились пряди, и от этого она выглядела моложе и уставше.
— Вы опять не спите, — прошептала Сара, подходя ближе.
Элеонор подняла бровь.
— А вы опять следите за мной?
Сара вздохнула, явно собираясь сказать что-то строгое, но вместо этого тихо призналась:
— Я боюсь лечь. А вдруг… вдруг он проснётся и…
Она кивнула наверх.
Элеонор смягчилась.
— Он не один. Ты рядом.
Сара посмотрела на стол.
— Это… что?
Элеонор коротко объяснила про свет, про вспышку, про то, что им нужен шанс. Сара слушала, моргая быстро-быстро, будто пыталась не расплакаться.
— Вы правда пойдёте туда, — прошептала она.
— Да.
Сара сжала губы.
— Тогда… я тоже должна что-то сделать.
Элеонор внимательно посмотрела на неё.
— Сара. Ты уже сделала самое трудное.
— Что?
— Ты осталась, — тихо сказала Элеонор. — И не убежала. Большинство людей в таких историях начинают спасать себя. Это нормально. Но ты — не ушла.
Сара сглотнула, и в её глазах блеснули слёзы.
— Я… не смогла бы.
Элеонор положила руку на её ладонь.
— Тогда делай то, что можешь. Завтра ты останешься с Олли. И если… если всё пойдёт плохо… ты будешь его щитом.
Сара побледнела.
— Не говорите так.
— Я говорю честно, — мягко сказала Элеонор. — Но я не собираюсь проигрывать.
Сара смотрела на неё долго, потом вдруг резко выпрямилась, будто в голове у неё что-то щёлкнуло.
— Тогда я принесу всё, что у нас есть из… — она запнулась, — …из полезного.
И ушла на кухню.
Элеонор осталась сидеть, слушая, как Сара шарит по ящикам, тихо ругается шёпотом, когда что-то падает, и снова шуршит. Через несколько минут Сара вернулась, держа в руках небольшой узелок.
— Тут иглы. Нитки. И… и соль. И кусочек чистой ткани. И нож, — сказала она быстро. — Не кухонный большой, а маленький. Острый.
Элеонор смотрела на узелок и чувствовала странное тепло.
Не от предметов.
От того, что Сара сейчас не «служанка» и не «подружка», а человек, который становится частью их маленькой обороны.
— Спасибо, — сказала Элеонор.
Сара кивнула, и её губы дрогнули в нервной улыбке.
— Я… я никогда не думала, что мне придётся собирать узелок как на войну.
Элеонор усмехнулась.
— Война не предупреждает.
Сара посмотрела на неё, а потом вдруг сказала:
— Вы совсем не похожи на прежнюю мисс Харрингтон.
Элеонор замерла.
— Она была… — Сара задумалась, подбирая слова, — …тихая. Вежливая. Слишком. А вы… вы будто…
— Будто что? — тихо спросила Элеонор.
Сара выдохнула:
— Будто вас невозможно сломать.
Элеонор на секунду опустила взгляд. Внутри что-то кольнуло — память о чемодане, о лестничной площадке, о спокойном голосе свекрови и пустых глазах мужа.
— Меня ломали, — сказала она наконец. — Просто не до конца.
Сара кивнула. И вдруг осторожно спросила:
— А мистер Кэллоуэй… он вам нравится?
Элеонор подняла голову так резко, что свеча на столе дрогнула.
— Сара.
— Простите! — Сара вспыхнула, тут же подняв руки, как будто защищалась. — Я не должна… Просто вы… вы смотрите на него иначе, чем на других людей.
Элеонор выдохнула медленно.
— Я смотрю на него как врач.
Сара прищурилась.
— А я смотрю на вас как женщина, — шепнула она и тут же покраснела до ушей.
Элеонор не выдержала и тихо рассмеялась. Смех вышел короткий, усталый, но живой.
— И что видит женщина?
Сара пожала плечами, смущённая, но упрямая:
— Что вы оба страшные. И оба… хорошие. А такие редко просто так встречаются.
Элеонор смотрела на неё и вдруг подумала, что, возможно, в этом веке женщины иногда видят лучше, чем мужчины хотят признать.
— Иди спать, — сказала Элеонор мягко.