Страница 4 из 7
Это был Лёлик. Серый выследил паскуду через пару дней. Нет, он не удивился, но стало противно, точно в нечистотах изгваздался. Поначалу Серёга грешил на рыжего клоуна, справедливо рассудив, что гадит кто-то из кодлы, и собирался жестоко проучить Гриню. Отмудохать до посинения, а затем, как и обещал, сломать рёбра. Ну, бог с ним, не рёбра – нос.
Ломать пришлось Лёху.
Тот был настолько беспечен, что даже не засёк слежку: озирался раза два, не больше. Серёга зря надеялся, что ошибся. Лёха по-хозяйски утоптал чахлую крапиву под забором и, достав из пакета банку с краской, сел перекурить. Над складами вился жидкий дымок, видать, босяки, холера им в печёнку, вернулись на обжитое место. Самое время гонять. Собраться с пацанами и… Подождать, пока Лёлик свалит, замазать оскорбительную надпись, как ни в чём не бывало подкатиться к Толяну, доложить о городских и по-тихому разрулить непонятки насчёт Лёхи.
Дерьмовый вариант. Да и в падло.
Тогда дерьмовый вариант номер два – отбуцкать Лёху, а потом как-нибудь утрясти с Васей, сохранив честь и достоинство. Вася не дурак, разберётся. Ну, или нет, по фигу. Лёлик тоже обратил внимание на дым и, затушив окурок, решил приступить к работе немедленно.
Пока он возился с неподатливой крышкой, Серый вихрем налетел на обидчика; банка покатилась в сторону, кисточка выпала из рук. Они сопели, елозя по жёсткой, выгоревшей траве, поднимались, падали, вслепую молотили воздух. Лёлик сперва не понял, кто на него напал, а, узнав, недобро ощерился.
– Проси прощения, тварь!
Серый тряс говнюка за грудки, из рассечённой брови Лёлика текла кровь, губы превратились в оладьи. Лёха бешено сопротивлялся. Прижав его к земле, Серый ударил лбом в переносицу. Коронный удар редко подводил, но Лёха не вырубился.
– Зачем?! – прошипел Серёга в разбитое лицо.
– К сеструхе моей подкатываешь.
– К Людке?
– Да! К Людке.
– И ты из-за нее? Или вы это, того… типа двоюродным можно?
– Пошел на х…! – выдавил Лёлик.
– Что-о?!
– Соси, утырок!
Лёха вцепился ногтями ему в глаза.
– Сука!
– Сам сука!
Они дрались уже всерьёз, как дикие животные, кусаясь, царапаясь и пытаясь добраться до горла. После отчаянной возни в придорожной пыли под руку, будто нарочно, подвернулся кусок щебня, и Серый без раздумий обрушил камень на голову врага.
* * *
Скрюченные пальцы на краю люльки. Черные ногти, пергаментная кожа, культяпка мизинца. Сиплое, с присвистом дыхание. Х-х-х… вдох, в груди клокочут, лопаются пузырьки. Х-х-х… выдох. Пустая люлька скрипит, жалуясь на отсутствие тепла. Дерево рассохшееся, в трещинах. Люлька бессмысленно качается туда-сюда. В избе темно, душно, сыро. Плохо в избе. Спёртый воздух пропитан миазмами хвори и немытого тела.
Из низкого косого окна сочится тусклый свет. За окном клубится туман, в нём тонут деревья и ущербная, ядовитого цвета луна. Скрипят половицы, загорается огонёк лучины. Старик переводит взгляд с окна на колыбель. Он не замечает вошедшего, он смотрит только на люльку. В ней пусто. Старик поправляет невидимое одеяльце. На заострившемся восковом лице извиваются черви губ. Я не смогу, не сдюжу, рану надо зашивать… я разучился, прекрати их носить…
Память издевается, мешая прошлое с настоящим. З
а
росли ракиты, холод, луна; он нагибается, поднимает тщедушное тельце… в избе светло, от кадки с горячей водой валит пар; он калит над лучиной кривую иглу, берёт шёлковую нить… деда! деда! поймал! – радуется малыш; змеи сердито шипят, сыплют искрами…
В губы тычется плошка с горьким целебным отваром. Пей, пожалуйста, пей. Старик запрокидывает голову, взор застит белёсая муть. У потолка маячит тёмное пятно. Высоко, не разглядеть. Он пьёт и натужно кашляет, отхаркивая мокроту.
Вот и славно. Пей.
* * *
Лёху хватились к вечеру. Искали не особо усердно, но когда, как в задницу ужаленный, прискакал Гриня с вестью о десятках бродяг на территории "Полива", народ зашевелился. Выяснилось, у кого-то украли канистры с водой, у кого-то – крупу и макароны. Толян организовал пацанов, и вооруженная битами, ножами и цепями ватага двинулась к складам. Труп нашли почти сразу.
Что делать дальше никто не знал.
Вася ревел белугой и грозился резать городских без разбора. Сестра Васи, Людка, голосила, убиваясь по двоюродному брату. Бабы кучковались на лавочках, утешая друг друга; мужики точили топоры и вилы. Пацаны бесцельно шатались по деревне, боевой запал улетучился в одночасье – парни откровенно растерялись: редкие стычки между забродами и деревенскими ни разу не доводили до смертоубийства. В здании сельсовета заседали оружные люди во главе с Черкасовым, намечая план действий. Родственник Черкасова, Щербаков отрядил ребят покрепче патрулировать улицы.
Серый весь день прятался на заднем дворе, не показываясь ни отчиму, ни матери. Его мутило, рвать было уже нечем, и он блевал то желчью, то слизью пополам с кровью. Проклиная свою несдержанность, сучий камень и мудака Лёху, он думал, как же так вышло, как сложилось, что он убил человека? Убил, по сути, ни за что – за поносные слова. Человека, с которым девять лет подряд, изо дня в день учился в школе. Да, случайно. Да, в помрачении рассудка. Но кому нужны жалкие оправдания? Если бы не жгучая обида, не обстоятельства, если б психованный Лёлик не стал его душить… Пакет с краской Серёга швырнул через забор, тело отволок в канаву и закидал лопухами; домой возвращался по-воровски, чуть ли не ползком крадясь заброшенными огородами, где росли одни сорняки.
Он попал, конкретно попал, и в дерьме по самую маковку. От пролитой крови не отмыться, прощения не вымолить. Разве что… валить всё на бандерлогов, иначе Вася прирежет его как собаку. Не Вася, так Лёхина родня, без разницы. А тут, считай, шито-крыто. Но если обман раскроется? Или совесть заест, не позволит забыть. Не жизнь, а сплошная м
у
ка. Драпать надо, Серый, тикать пока не поздно.