Страница 1 из 7
о
Младенец лежит на голой земле. Оцепенелый, сонный. Лунный свет сеется через переплетение ветвей, сливаясь с прядями тумана; окутывает лес зыбким маревом. Холодно. Кожа ребенка приобрела нездоровый мраморный оттенок. На боку рваная рана, из раны тягучими тёмными каплями сочится кровь.
Принёс, качает головой седой старик. Зачем.
Я не могу, он кашляет в кулак. Отворачивается. Не доживу, не сдюжу. Из меня песок…
Младенец хрипит и сучит ножками. Ничтожный комок плоти, жалкий, скрюченный, он чувствует – решается его судьба, и заходится в истошном плаче.
Старик нагибается, поднимает тщедушное тельце, заворачивает в полу плаща.
Из густых зарослей ракиты за ним наблюдают горящие зеленые глаза.
* * *
"Серый не лох" – было написано на заборе.
Буквы кривые, размашистые, в щедрых потёках краски. Желтый цвет бьет в глаза. Тишина, жужжат редкие мухи; на небе ни облачка. Серёга глядит на шершавые, потемневшие от времени доски, на буквы и – краем глаза – на пацанов. В животе разливается неприятный холодок, хочется сглотнуть; в горле першит.
Дальше – заброшенная территория организации "Полив". Ржавые машины, мусор, бурьян по колено. Здесь – вытоптанная крапива и поникшие от жары одуванчики; запах пыли, резины, зноя. Резко очерченные, трафаретные тени.
Четыре и одна. Компания и примазавшийся.
Самая длинная тень у Толика, самая короткая у Гриши. Толян Черкасов крутой перец, его отец работает на водовозке, а мать в отделе учёта. У братьев Васи и Лёлика всё тоже чики-пуки. Гриня шестерит на подхвате, клоун. Серый сам по себе.
Про тебя, что ль? – хмурится Вася. Не въехал, бурчит Толик, шняга какая-то. Лёха грызет сухую травинку, щурится, косится исподтишка. Серёга пожимает плечами, мол, без понятия, чё за байда, и думает: вот же влип. Пошли, блин, на разборки, закорешился он с толиковой бригадой.
На поливских складах видели заброд – костры жгли, дебилы. Может, хавчик готовили: у Щербаковых кухню недавно обнесли и у Федоткиных, по слухам, на хате шуровали. Вдобавок сарай Пахомыча бомбанули. Пахомыч жаловался: вымели, окаянные, подчистую, канистры дырявые, и те унесли. Рвань городская, не иначе. Бегут из загаженных бетонных коробок, типа на природе легче. А ни фига, разве что с туалетом проще, да в пруду по-быстрому ополоснуться, если припрёт. Ну и бандерлогов меньше. В городе-то, ясен пень, без бабла загнёшься, так и в деревне не мёдом намазано. Друзья или, допустим, соседи помогут в меру сил, а кэш по-любасу нужен.
За жизнь перетрём, сказал Толян, взвесив в руках мощный служебный травмат. Щербаковы ему родней были. Перетрём, согласился Вася, на плоском лице отразилось мрачное удовлетворение; выкидной нож, крутнувшись в пальцах, нырнул в обратно карман. Серый, с нами? Биту возьми.
Серый взял, и Лёлик взял, и Гриня. Кастеты нацепили до кучи – гуляем, братва! Всерьёз, по-взрослому. И нате-здрасьте, чепуха какая-то, детская дразнилка.
Всё бы ничего, прошли мимо, забыли, да Гришка – осёл! – надпись радостно озвучил. Серёга придурку, конечно, втащил. Пацаны поржали, вопросов больше не возникло, но осадок остался.
Заброд в тот день не нашли.
* * *
Морщинистая ладонь на краю люльки. Надсадное дыхание, сбивающийся голос. Лицо высоко, лица не разглядеть. Только пальцы, грубые, старческие. Мизинца нет, культяпка вместо мизинца. Ногти на пальцах грязные, обломанные. Люлька мерно покачивается, скрипит. Туда-сюда, туда-сюда. Довольно покряхтывает младенец.
Стелется, обволакивает мороком заунывная колыбельная. В избе темно, душно, безопасно. Славно в избе. В низкое косое окно с трудом пробивается свет луны. За окном волглый туман, непогода, синие болотные огни. Сквозь туман – корявые, страшные – проступают ветви деревьев. Ухает, хлопает крыльями сова. Хрустят сучья под чьими-то грузными шагами.
Пальцы пропадают, скрипят дубовые половицы, загорается огонёк лучины. Пальцы возвращаются, на край люльки ложится морщинистая ладонь. Скрип, мерное покачивание. Туда-сюда, туда-сюда. Младенец агукает. Ему нравится.
* * *
Дома отчим снова ругался с матерью.
– Тарасовы в Заполярье перебрались, – бесцветным голосом упрекала мать. – В Заполярье хорошо: летом дожди, зима с сентября по июнь. Снега вдоволь, сколько нападало – твоё.
Пила из матери была что надо, до белого каления доводила.
– На какие шиши? – огрызнулся отчим. – Клад нашли? Колодец выкопали, а там чистая вода? Барыжат из-под полы? – Разговор его, похоже, допёк.
– Дом продали, ну и скарб тоже. Много ли с собой увезёшь?
– Продали они. За гроши.
– На проезд хватило.
Отчим насупился, меж бровями залегла жесткая складка.
– Социалки на северах нет. В курсе? Снег топи, сколько нападало, грязный или не очень – не колышет.
– Зато есть, снег-то. – Мать занудно гнула своё.
– А жить где, работать? В Заполярье минус до фига, болеть будем. Мишка вон и так квёлый. Попёрлись твои Тарасовы к черту на рога.
– Тётка у них, под Норильском.
– Тётка! – Отчим хрястнул кулаком по столу; звякнула сложенная стопкой немытая посуда. Мать сжалась, втянув голову в плечи. – А у нас ни хрена! Ни тётек, ни дядек. Бабка, и та померла, царствие ей, хоть не застала этот бардак! Ну что ты ноешь? Ноешь и ноешь. Да, Серый? Чего волком смотришь?
Заметил, глазастый. Подначивает. Далось ему, блин. Серёга как раз собирался прошмыгнуть в комнату.
– Чё вы опять про бабу Нюру? – спросил угрюмо, не сумев сдержаться. – Заколебали уже.
– Да так. – Отчим пожал плечами, будто оправдываясь. – К слову пришлось.
– Всё-то у тебя к слову. Мам, попить дай.
Отчим странно хмыкнул. Мать, прикусив губу, уставилась в пол.
– Ма-а-ам.
– Нет попить, – мрачно сказал отчим. – Мишка пролил.
– Как пролил?!
– Не знаю. Вон, у нее спроси.
– Пролил… – Мать вздохнула. – Ты, Серёж, не ругайся, ладно? Маленький он. Завтра суббота, с утра бочка приедет, потерпишь до утра? Я тебе четверть порции отдам.
– Отдаст, ёлы. – Отчим махнул рукой. – Не бери, не вздумай даже. Пусть пьёт. Криворукие, зла на вас нет.
Серёга кивнул, дескать, и не собирался. Мыслимое ли дело родных обпивать? Отчим поднялся из-за стола, низенький, коренастый, с проседью на висках; пошарив в карманах, пересчитал мятые купюры.
– Схожу в учётку, к Черкасовым, куплю полторашку. Вы ж не то что до завтра, до вечера не дотерпите. Мал
й уж точно. Из канистры для технической, ёлы-палы, нальёте.
– А хлеб? – заикнулась мать. – На хлеб хватит? С утра бочка…