Страница 2 из 7
Отчим не ответил. В животе у Серёги забурчало. Глупо покупать дорогущую полторашку, завтра привезут воду по социалке, и во вторник привезут, и в четверг. Если не транжирить, вполне уложишься в научно обоснованную норму – литр на человека в день плюс три литра технической. Куда больше? Не мажоры, поди. Норматив приняли в феврале; осенью, помнится, давали два и пять. Или семь? Летом, он помнил железно – десять. Четыре, ёшкин кот, питьевой и декалитр на прочие нужды. Кучеряво, блин, жили. А раньше в принципе не экономили. Э-эх, ужинать сядем без хлеба. Спорить с отчимом бесполезно – не переупрямишь. Ну его к лешему, да и пить к ночи захочется.
В спальне завозился, захныкал Мишка.
– Проснулся…
Мать боком, вроде краба из мультика, вышла с кухни. Серёга отвернулся, делая вид, что не заметил у неё на скуле свежий синяк. Ну, правильно. Недоглядела? – виновата. Не брата же пороть.
* * *
Рогатый месяц навис над деревьями, звезды высыпали гурьбой, крупные, яркие; перемигиваются в вышине. Прядки тумана запутались в ветвях, повисли клочьями паутины.
От избы до изгороди несколько шагов, за изгородью – болото: поросшие мхом кочки, сухостой, гнилушки, призрачные огни. Вразнобой квакают лягушки. Далеко, дальше ракитовых зарослей, где начинается топь, где среди буро-зеленой тины рассыпаны островки чахлого камыша, а в редких полыньях стоит мутная, в ржавых разводах вода, что-то сверкает и грохочет. Громовые раскаты всё громче, всё ближе.
Старик на пороге дома подслеповато щурится, вглядываясь из-под ладони в серую хмарь; вслушивается в ночь, вдыхает сырую прохладу. И наконец, опираясь на клюку, спешит к калитке.
Навстречу, перепрыгивая с кочки на кочки, несётся мальчуган лет четырёх. Чумазый, довольный, ребёнок захлёбывается от радости:
– Деда! Деда! Поймал!
Еще бы – он поймал, он смог. В руках малыша извиваются, шипят белые змеи; сыплют искрами. Тянет свежестью. Запах сильный, чистый, как после дождя.
– Вот. – Мальчуган гордо выпячивает подбородок. Коленки разбиты, локти в ссадинах; торжество в глазах.
Старик прячет улыбку в усы: растёт разбойник, взрослеет. Поймал. Отнял.
– Отпусти, – велит, притворно хмурясь.
– Нет! – Малыш топает босой ногой. – Моё!
Небо заволакивает мгла – ни звезд, ни месяца; сгущается сумрак, плотный, вязкий.
– Твоё, говоришь? – Старик задумчиво оглаживает клочковатую бороду. – Может, его?
Палец указывает на клубящуюся за спиной мальчугана, похожую на великана тучу.
Ребёнок оборачивается, меряет тучу быстрым взглядом.
– Деда, хочу иглать!
В недрах тучи раскатисто громыхает, великан будто содрогается от хохота.
* * *
Дождеуловитель на крыше проржавел с левого бока и требовал ремонта – не срочного, так, для успокоения совести. Вдруг небо расщедрится, одарит скупым нечаянным дождем. Ну да, держи карман шире – починим, и прям ливанёт. Ремонт откладывался по очевидной причине: дождей не было с весны и до августа не предвиделось. Серёга постучал по нагретому за день металлу костяшками пальцев, тот отозвался гулким дребезгом; внутри с прошлой недели скопился мусор. Отчим всё порывался спилить берёзы, росшие возле дома, Серый не давал. Не ты сажал, вот и не трогай. После скандала, когда отчим тайком срубил хилое, пожелтевшее уже деревце, Серёге вменили в обязанность мести двор и очищать дождеуловитель. Будешь отлынивать, предупредил отчим, возьмусь за топор. Не буду, отрезал Серый.
Он выгреб сухие листья и веточки, смахнул пыль; в нос что-то попало, заставив громко чихнуть. По уму деревья надо спилить, хотя бы два крайних, но берёзы были памятью о бабушке. Отряхнув ладони, Серёга направился к приставной лестнице и заметил, как сквозь листву мелькнул яркий сарафан: по улице шла сестра Васи-хмурого, девятиклассница Людмила. Серый засмотрелся на загорелые ноги, на длинную – до пояса – косу, разулыбался, замахал рукой:
– Люда!
Девушка завертела головой.
– Да здесь я, на крыше! Ты куда собралась? Погоди пять сек, я щас.
– Куда надо, туда и собралась. – Люда была явно не в настроении. – Серёж, ты извини, но зря мы… – и вдруг резко сменила тему: – Про чепэ на городских очистителях слышал?
– Э-э, – выдавил Серый. – Нет.
– Второй раз уже. Отец говорит, оборудование изношенное и бардак вообще. Ладно, пока. – Девушка отвернулась, торопливо зашагала к перекрёстку.
Серёга обескуражено глядел ей вслед. На перекрёстке, угрюмо катая травинку во рту, стоял Лёха. Ждал сестру.
Чепэ, думал Серый, спускаясь с лестницы. Хреново. Ясно, чего бандерлоги в "Поливе" трутся. В городе жопа, поди – натуральная, без перерыва на обед. Скорей бы починили. Хорошо, нам воду из райцентра возят.
Отчим брякал на кухне кастрюлями, мать прикрикнула из спальни – половником не хлебай, прокиснет, и вообще, просила же, тише! Мишку укладываю. Помирились, по ходу. Кто помирился, а кто наоборот: с Людкой что-то не задалось, и он без понятия – почему? Поди догадайся, что не так, в чём причина? Она сроду не скажет. Вроде нормально было, целовались даже, и здрасьте-пожалуйста. Вечно с этими девчонками проблемы. Лёха еще, брательник двоюродный. Пасёт он ее, что ли? Зачем? Серёга скрипнул зубами; в голову лезли дурацкие мысли, назойливые, как мухи на солнцепёке. Жужжат, кусают, а ты знай терпи. Баран! – обругал себя. Баб тебе мало? И понял: баб, может, и не мало, а нужна одна. Хоть тресни, хоть пополам разорвись.
Не горюй, серенькый ты мой, обычно приговаривала баба Нюра, успеешь нагореваться-то. Жизнь, она до-о-олгая. Осенью старушке исполнилось бы семьдесят, пара лет до юбилея. Не дожила: возраст, болезни, тяжелая работа. Надо съездить на кладбище – могилу поправить, траву повыдергать. Заросла с мая-то. В груди стало тесно, Серёга шмыгнул носом, вдохнул, выдохнул – не помогло. Глаза щипало.
На неделе съезжу, решил он. В четверг.
* * *
Щербатая, в оспинах луна плывёт среди облаков, роняя на шерсть серебро лучей. В ложбине копится туман. На влажной земле отпечатки лосиных копыт. Лапы мокрые, брюхо мокрое, всё мокрое. Остро пахнет самкой, пахнет странно, необычно, так никогда не пахло, не должно пахнуть, но пахнет. Самки нет. Только запах и луна.