Страница 3 из 7
И бег, бег по ночному лесу. Лес редеет, расступается, исчезает, леса больше нет. Вокруг непонятное: углы, стены, яркий свет, вонь и грохот. Это не деревня, в деревне иначе. Лучше. Привычнее. Он пятится, глухо рыча, в утробе, вспухая, клокочет ненависть. Шерсть на загривке встопорщена, уши прижаты, он готов провалиться сквозь землю, готов рвать и хватать, вцепиться и тащить, лишь бы вырваться из западни непонятного – не видеть, не слышать, не чуять. Вонь и грохот, стены и яркий свет. Он в ловушке, слепо мечется из угла в угол – назад! назад! в темноту, к луне и звездам – и оказывается в ночном лесу. Дома. В лесу спокойно, тихо. Скользкие листья, жухлая трава, черные ветви деревьев; в зарослях ракиты шелестит ветер. Ракита растёт возле болота, он попадает сюда каждый раз, всякий раз, когда… Запаха нет, пропал. Луна прячется за облаками, в траве шебуршат мыши, умолкнувший на мгновение лягушачий хор вновь набирает силу. Он замирает, вслушивается. Хрустят сучья под чьими-то грузными шагами, гулко ухает сова. Это на болоте. Он настораживает уши. Да, на болоте. По болоту бродит морок, там синие огни и покосившаяся изба с гнилой изгородью. В избушке живет человек, старый человек, очень старый и еще – очень молодой. Человеческий щенок, забавный и несуразный. Он принёс щенка годы назад. Чужого, плачущего, пахнущего молоком. Принёс из людского жилья сюда, в лес, как носил прежде, давным-давно. Очень старый человек ругался, кашлял и снова ругался, но щенка взял. Как раньше, встарь. Щенок выжил. Вырос. Голенастый, худой, с выпирающими лопатками – гроза мышей и лягушек. Теперь щенок играет с мороком и ничуть не боится. Когда хлещет дождь, морок накрывает избу студенистым телом и жадно пьёт, раздуваясь огромной сизой тучей. В животе у чудища кувыркаются молнии. Лучше не соваться туда. Опасно.
Веет холодом, порывы ветра гонят облака прочь. Он возвращается к ложбине, где пахло самкой. Припадает к земле, нюхает. Нет, зря. Ветки тянутся к луне корявыми пальцами, цепляют клочья облаков. На кончиках ветвей искрится иней. Луна далеко, луну не достать. Самки нет. Накатывает безнадёга. Остаётся поднять морду к небу, где мерцают колючие звезды, и выть, выть, ловя отзвуки заунывной протяжной песни.
* * *
– Слышь, чё, – сказал при встрече Гриня. Понтуясь, глотнул из фляжки, смачно харкнул под ноги. За его спиной курили одну сигарету на двоих Вася-хмурый и Толян.
– Чё?
Серый тоже сплюнул – насухо; напрягся, сжав кулаки. Навалять Васе и особенно Толяну он бы не смог при всём желании.
– Пишут про тебя. – Гриша неопределённо мотнул головой, в рыжих вихрах полыхало солнце.
– Что пишут?
– Ну-у-у… – уклончиво промычал Гриша.
Толян затянулся в последний раз, щелчком отправил бычок в з
а
росли репейника. Разговоры кончились. Сейчас клоуна отодвинут в сторону и…
– Харэ гнать, рыжик. Кто пишет? Где?!
Вертлявого Гришу действительно отодвинули.
– За базар отвеча… – Серый запнулся, осознав, что стоит лицом к лицу с двумя шкафами – Васей и Толиком.
– Не кипеши, – оборвал Вася. – Никто тебе не предъявляет. Пока.
– Короче, для прикола слишком, э-э… – Толик скривился. – Короче, слишком.
– Что пишут-то? Где?
Идиотизм ситуации вымораживал напрочь.
– Да на заборе! – выкрикнул из-за шкафов рыжий. – Опять! Возле поливских складов.
Серёга недоуменно молчал.
– Мы заброд искали, – снизошёл до объяснений Толик. – Нету никого, свалили. Насрали, значит, и привет. Уроды. А ты, Серый, подумай, крепко подумай, кто про тебя чухню сочиняет. Или не сочиняет, других Серых нет.
– Какое-то чмо, – начал Серёга, – корябает…
– Вот и разберись.
Ни Толик, ни Вася не подали на прощание руки. Он стоял, как оплёванный.
– Адью, – шутовски раскланявшись, Гриня подмёл пыль на дороге воображаемой шляпой. – К складам прогуляйся!
Идти не хотелось. Пришлось. Серый долго, в бессильной ярости пинал неструганные доски. Башку расколочу, прямо об забор, рёбра переломаю, зубы выбью, поймаю и… Глаза жгло от обиды. Пытаясь соскоблить своё имя, посадил занозу на большом пальце.
Зачем? Почему?! А главное, кто? Мысли скакали, затеяв чехарду. Ни домов рядом, ни людей – на кой черт писать здесь? Писать про… него? Мерзко, несправедливо. Гадко.
Не дай бог Людка увидит. Позорище.
Размашистые кривые буквы. Капли потёков. Неряшливая запятая прилипшей мухи.
"…не гей" – жирной масляной краской.
Как опровержение, оправдание; приговор.
* * *
Поле залито серебром, поле широкой рекой течёт вдоль кромки леса. Воздух вязкий и влажный, в низинах стоит туман. Еле слышно журчит ручей, колышутся под ветром метёлки мятлика, в чаще всхрапывает лось. Ни зверю, ни человеку нет дела до сохатого, они катаются по мокрой траве, борются, жарко дышат. Серый сопящий клубок: лапы, руки, ноги, хвост. Нос к носу, глаза в глаза. Тело переполняет восторг.
Зверь взвизгивает и рычит от возбуждения, человек хохочет; забава длится без малого вечность. Наконец оба в изнеможении падают на спину. Сердце готово выпрыгнуть из груди, нырнуть в студёную ключевую воду. Успокоиться.
Человеческий щенок уже не такой смешной и неуклюжий – подрос, вытянулся, возмужал. Луна серебрит его волосы, длинные белые волосы, отражается в голубых льдинках глаз. Человек смахивает с волос налипший мусор, на правом запястье едва приметный шрам. Зверь вздрагивает. Это было давно. Острые зубы, горячая кровь, боль, боль, боль и рухнувшая с небес тьма. Он смутно помнит, как гнался за самкой: палая хвоя пружинит под лапами, шорох листвы, шёпот ветра, бег сквозь ночной лес, синие огни, граница болота. Самка ускользнула, навстречу шагнул нескладный человеческий щенок, щенку повезло: успел закрыть горло. Старый, очень старый человек кричал гортанно и жутко, вокруг ревело и грохотало, молнии в животе чудовища взбесились и жалили змеями.
Человек треплет зверя за бока, тот, вывалив язык, лежит неподвижно. Это было давно. Он помнит, хотя рад забыть. На опушку выходит лось, качает рогатой головой, хрустит валежником. Не хватает лишь уханья совы.
Луна скрывается за облаком, тени сплелись в густой чернильный ком. Цвиркают сверчки. Далеко-далеко очень старый человек в покосившейся избе заводит протяжную песню, зовёт домой. Ему вторит тихий грозовой раскат. Над родным болотом навис морок, грузный, неподъёмный, косматый. Гигант дремлет, ворочаясь в тесноте леса. Играть с ним одна морока.
* * *