Страница 5 из 7
Его тоже искали. Его, запропавшую девчонку Вику и соседского Кольку. Вику нашли и всыпали ремня, а Кольку – нет. Куда подевался рохля и тугодум Колька было совершенно непостижимо. Неужели и впрямь бандерлоги? Оборзели вконец, нарываются по беспределу. Хорошо, в пятницу никого с пацанами не встретили, попёрлись дуриком, ага. Сейчас бы затихариться, переждать бучу, а позже… позже станет ясно, уносить ноги или погодить. Доводы рассудка не помогали: Серёгу трясло от мысли, что Вася обвинит его в смерти брата, устроит самосуд. Умом Серый понимал, что паникует зря, но страх расплаты оказался сильнее. Он уходил, как и пришёл, огородами. В память врезалось: отчим утирает скупые слёзы, мать рыдает, заламывая руки. Я живой, шепнул он, живой. Простите…
В двенадцатом часу у ворот "Полива" собралось полдеревни – с вилами, факелами и чудовищным зарядом ненависти. Бродяги в ужасе бежали еще раньше, едва завидев толпу.
Склады горели всю ночь и следующее утро.
* * *
Туман стелется призрачной дымкой, в тумане легко заблудиться, свернуть не туда. Сырость заползает под одежду, сворачивается клубком, сырость и холод. Ну, здравствуй, говорят они, нам по пути. Он треплет по холке матёрого зверя и говорит – беги, беги назад, мой добрый друг, поторопись, слышишь? Взойдет солнце, растопит ночное серебро, волшебство исчезнет, растворится без остатка. Я не хочу, чтобы ты исчез, беги к своим щенкам и самой лучшей на свете подруге.
Бледный месяц прячется за холмами, капли росы на траве блестят россыпью бриллиантов. Скоро рассвет. Первый в его жизни настоящий рассвет. Он идёт навстречу солнцу, он приветствует солнце как равный. Я издалека, сообщает он. Я люблю дождь, и мой дед любил дождь, мы жили на болоте, где горят синие огни, но дед умер и теперь лежит в пустой избе в чаще леса. Мне горько и одиноко, я не знаю, куда идти и просто иду. Дед сказал: иди к людям. Ты человек, тебе не место здесь. Сказал и умер. Еще он сказал, что смог и сдюжил. Что долга больше нет, долг уплачен сполна, и велел передать тому, кто спросит.
Я человек, мне восемнадцать зим, и я иду к людям. У нас всё не так, я посмотрю, как у вас. Со мной мой старый приятель, в детстве мы часто играли. Великан, правда? Он несёт неприкосновенный запас, не трогай его. Дед пел мне колыбельную, одну и ту же. Это наш тайный знак. Дед сказал, помогай людям. Помогай своим людям. Он сказал мне, прости, сынок. Прости и прощай. Деда нет, но есть песня. Я буду петь, а ты слушай. Или не слушай, если не хочешь, я спою для себя.
Солнце сияет надраенной монетой, яркое, как тысячи лун.
Петляет по склону тропа.
Под босыми ногами клубится пыль.
* * *
Переждать неспокойное время Серёга решил в лесу: было, где схорониться. Полуразрушенная землянка – он копал ее с отчимом, забавы ради, в седьмом, вроде бы, классе – приняла беглеца как родного. Натаскав в землянку мох и еловый лапник, Серый тут же уснул.
За деревней он следил со взгорка. Конечно, из-за расстояния ничего толком не углядеть, но ситуацию в целом просечь можно. По-прежнему дымились остовы складов, по-прежнему разыскивали его и Кольку. Мужики разгуливали с вилами и топорами, а некоторые – с ружьями наперевес. Сегодня был вторник, но бочка не приехала. К вечеру в сторону заиленного пруда направились с вёдрами первые ходоки. На другой день, допив последние резервы технической воды, потянулись остальные.
Бочка не приехала и в четверг. В деревне начались брожение и смута: люди муравьями сновали от двора ко двору. Серёге мнилось, он слышит возмущенный гомон. У дома водовоза Черкасова выросла толпа, кажется, ломали двери. Из ворот, газуя, вылетел грузовик с самодельным прицепом-цистерной; раздались выстрелы, машина перевернулась, и к небу устремился черный жирный дым. У цистерны сразу выстроилась очередь с бидонами и канистрами, людьми командовал толстяк в синей футболке. Щербаков – узнал толстяка Серый, шурин Черкасова, и ничуть не удивился. Беглеца-водовоза с женой вытащили из дымящей кабины и, дав волю гневу, пинали и мутузили, пока те не рухнули навзничь.
Мужики приволокли прятавшегося за сараями Толяна, бросили на колени. Почему он не удрал с родителями, никто не выяснял. Какая, на хрен, разница? Церемониться с ним, иудой. Толику вломили для острастки, сунули обрез в рожу – мол, не дергайся. Щербаков не стал выгораживать племянника, наоборот, отвесил оплеуху, затем махнул рукой, отдавая толпе – делайте, что хотите. Народ жаждал мести. Крови, искупления вины. Первым ударил рыжий Гриня. Толик выл и валялся в ногах; удары сыпались со всех сторон, а мужики, войдя в раж, и не собирались останавливаться. Дом водовоза спалили, в отместку и назидание.
Серёга мог поклясться – в понедельник, еще до поджога складов, до того, как нашли труп Лёхи, подобное и представить было нельзя. После расправы над Черкасовыми, народ будто двинулся кукушкой: бегали, орали, цапались из-за ерунды. Пару раз даже шмальнули поверх голов. Наиболее сообразительные пошли громить учётку и, под шумок, зажиточных соседей. Раззудись плечо, однова живём! Пахомыч, старый пень, что-то смекнув, увязался вдогон.
Односельчан точно подменили, подсунув взамен участливых, приветливых людей злобных троллей. Нехватка воды как на ладони обнажила людскую мерзость; скрытая неприязнь, зависть, размолвки переросли в открытую вражду, обострившись до ненависти. Резко и бесповоротно стало ясно: каждый сам по себе и сам за себя. Только теперь Серый в полной мере осознал смысл выражения "человек человеку волк". Я не виноват! не виноват! – прохрипел он сдавленным горлом. Я не нарочно!
Навалилась глухая тоска; при мысли о матери, младшем брате, Людке щемило в груди, тревога за близких боролась с почти животным страхом. Страх победил.
Проклиная себя за трусость, Серёга побрёл к землянке. В деревне творилось неладное, и следить за событиями он перестал.
* * *
Он несёт с собой громы и молнии, ливни и морось, прохладу и тень; напоенный влагой воздух, туман и капли росы. Блики на речной глади, тишину заводей, лужи, брызги и шёпот ручья. И радугу в полнеба.
Так говорят.
У него нет имени. Имя утеряно, забыто, стёрто из памяти. Как мать нарекла ребенка, сокрыто во мраке лет. Человеческое имя ничто, пылинка пред ликом вечности. Он не пылинка, он – равный. Рождённый от смертной и выросший в Безначалье, где никого нет, где ничего нет, лишь символы и знаки, тени и призраки. Где всё не то, чем кажется, и не так, как на самом деле. Он мальчишка с ободранными коленями, воплощение силы. Силе не нужно имя.
Об этом молчат. Люди не знают о Безначалье.