Страница 99 из 102
Иногда жизнь подкидывает сюжеты, которые не придумает ни один сценарист.
Мой трек попал на первые полосы всех рейтингов, стал мантрой на всех
радиостанциях, и внезапно я проснулся знаменитым.
Ну, как «проснулся». Я вообще не спал — читал комментарии, статьи, посты в
соцсетях. Многие узнали меня с тех пор, как я был с Гердой в начале её карьеры, и, сложив
два плюс два и послушав трек, написали целые статьи о пути глухого парня к тому, что есть
сейчас и там, мягко говоря не всё было правдой.
Меня не особо устраивает тот факт, что всё это просочилось в сеть. Я не люблю,
когда в моём грязном белье роются, даже если это бельё — красивая история преодоления.
Но, как сказал мой менеджер — механизм запущен, и тут ничего не поделаешь.
Мне оставалось только принять это и надеяться, что со временем люди найдут
кого-то ещё, о ком можно написать длинную слезливую статью.
Вы, наверное, спросите: что же случилось с наследством и всем остальным?
О, это отдельная сага, достойная пера Шекспира, если бы Шекспир увлекался
корпоративными интригами и финансовыми махинациями. После лечения и возвращения части памяти
я решил всё-таки вступить в наследство.
Я уволился из айтишников и к тому моменту уже достаточно зарабатывал музыкой и
не нуждался в дополнительном доходе. Вступление в наследство стало делом принципа. Мои
родители работали над этой компанией, они строили её с нуля (мама была аналитиком), и мысль
о том, что какие-то подонки украли их труд и их жизни, не давала мне спать.
Мы с Магнусом наняли стороннее детективное агентство. Серьёзных ребят, которые
не задают лишних вопросов, но находят ответы на все. И они обличили всех виновных в аварии и
последствиях после неё.
Среди них оказался и тот самый юрист, с которым разговаривал Магнус в тот
постыдный для меня день, когда я сбежал.
Тот самый юрист, Ларс, с его «ситуация не из лёгких, но вполне разрешимая», — он
с самого начала был частью заговора. Он собирался сделать так, чтобы я никогда не вступил в
наследство. Более того, при обыске у него дома обнаружилось завещание моего отца, которое он
отдал на хранение этому юристу на экстренный случай, где часть компании достается мне, все
сбережения на счетах достаются так же мне и две квартиры так же мои — они пустовали все эти
годы.
Папа доверился Ларсу, а он оказался последним подонком.
После аварии также были подкуплены и подговорены все, кто участвовал в том,
чтобы все думали, что я погиб вместе с родителями. Оказалось, что у меня даже есть могила.
Настоящая, с памятником и табличкой. Рядом с мамой и папой.
Я приехал туда сразу, как только узнал, не раздумывая ни секунды. И каково же
было наше с Гердой удивление — нет, не удивление, это слишком простое слово, — каково же
было наше потрясение, когда мы узнали, что их похоронили на Смоленском кладбище. Совсем
рядом с тем местом, где Герда когда-то рассказывала мне про старую историю любви.
Я стоял там, на этом тихом, залитом осенним солнцем кладбище, и думал о том, как
причудливо переплетаются судьбы. Как будто всё было предрешено заранее. Как будто наши жизни
были связаны задолго до того, как мы встретились вновь.
Я встал на колени перед могилами родителей. Трава была влажной после дождя, и
колени тут же промокли, но мне было плевать. Я попросил прощения, сотрясаясь в сдерживании
своих слез и смотрю на их улыбающиеся портреты.
За то, что не пытался ничего изменить в своей жизни так долго. За то, что плыл
по течению и не искал правды. За то, что был трусом. А потом я сказал им — вслух, своим
голосом, который они когда-то слышали, — что та девушка, что стоит рядом со мной, дала мне
сил и смелости. Что это она сделала меня тем, кем я стал. И что я больше никогда не позволю
себе быть недостойным её.
Горечь утраты и одиночества того самого мальчика из детдома — старая,
застоявшаяся, как вода в заброшенном колодце — вдруг сменилась облегчением. Светлым, почти
невесомым. И мне почудилось в этом внезапном тепле что-то похожее на безмолвное родительское
благословение.
Я прижал ладонь к груди, где бешено колотилось сердце, и замер — боясь вдохом,
движением, случайной мыслью спугнуть это хрупкое, драгоценное чувство. Боясь выпустить его
из себя.
Герда стояла чуть поодаль, давая мне время побыть одному, но я чувствовал её
взгляд. Тёплый, любящий. Она ждала. Когда я поднялся с колен и повернулся к ней, она
подошла, взяла меня за руку и просто молча сжала её.
После всего, что выяснилось, было уволено немало персонала. Крысы бежали с
корабля, но мы их догоняли и отдавали под суд.
Судя по тому, что я далёк от финансов и всей этой канители, я назначил своим
замом Марка. Того самого Марка, который заявил с абсолютно невозмутимым лицом: «Вообще-то я
никогда не хотел быть журналистом и всю жизнь мечтал быть финансистом». Мы ему, конечно,
поверили (нет).
Но этот парень был настолько упёртым, целеустремлённым и дотошным, что очень
быстро во всё втянулся.
Так что теперь у нас есть не только личный стилист-визажист и фотограф в лице
близнецов, но и личный финансовый гений в очках и с вечно взлохмаченной кудрявой головой.
Марк говорит, что работа с цифрами его успокаивает. Я говорю, что он просто нашёл легальный
способ быть занудой над чем мы дружно смеемся.
У Герды было всё отлично. Даже более чем. Она стала амбассадором своего любимого
Dior, и теперь все билборды и реклама по телеку с топовой продукцией были украшены её лицом
и сногсшибательной фигурой, от которой я, кажется, буду сходить с ума до конца своих дней.
Каждый раз, когда я вижу её на новом плакате или в новом ролике, я думаю: «Боже
мой, эта невероятная женщина любит меня? Меня? За что мне такое счастье?»
А потом я вспоминаю, как она сопит по утрам, как разбрасывает свои женские
штучки (я не про прокладки если что, а про косметику и тд) по всей квартире и как ругается с
кофеваркой, когда та отказывается варить ей латте, и думаю: «Ладно, она вполне реальна».
Бывали напряжённые дни — когда у неё много съёмок, а у меня выступления в разных
клубах и городах.
Самым востребованным запросом, кстати, оказались свадьбы — приглашают сыграть