Ты слышишь меня?

Глава 1

Примечание для читателя:

«— Все что написано вот так, в кавычках и

курсивом — значит человек общается языком жестов».

Приятного чтения!

Филипп

Я касаюсь клавиш пальцами, и это прикосновение — долгожданная встреча. Сначала

подушечки пальцев ощущают лишь приятное тепло шероховатой слоновой кости, но в следующее

мгновение наступает вибрация. Она рождается где-то глубоко в недрах инструмента, проходит

сквозь дерево, сквозь воздух и входит в меня — прямо через фаланги, через запястья, через

плечевые суставы. Я чувствую, как моя кровь начинает течь в такт этой вибрации.

Пальцы сами находят нужные ноты, скользят по ним плавно, как вода по гальке.

Первый звук получается робким, серебристым, будто кто-то уронил в тишину стеклянную бусинку.

Но следом приходит второй звук, более полный, и они начинают переплетаться, сплетаясь в узор

мелодии, которую я, казалось бы, уже давно забыл. Мелодия растет из-под моих рук, словно я

не играю, а всего лишь приподнимаю тонкую ткань, за которой эта музыка существовала вечно.

Здесь нет привычной строгости гамм. Это что-то первозданное. В ней есть грусть первого луча

утреннего рассвета, который знает, что появится, теперь, только завтра, и в то же время —

ликующая дерзость ветра, которому нечего терять.

Верхние ноты звенят, как капли дождя, упавшие в глубокий колодец и уходящие эхом

в бесконечность. А басы внизу гудят спокойно и мощно, как дышит величественный лев,

согревающий своим телом землю. Я закрываю глаза. Внутри у меня разливается странное, давно

забытое чувство целостности. Здесь, за этим пианино, мир не распадается на осколки. Здесь

мои руки знают и помнят всё. Я чувствую, как по позвоночнику поднимается теплая волна дрожи,

достигает затылка и рассыпается искрами под веками. Я здесь. Я реален.

Аккорд становится все плотнее, пространство наполняется сияющим, почти

невыносимым по красоте звуком, кажется, еще мгновение — и я смогу раствориться в этой

гармонии, стать частью этой идеальной атмосферы…

Но вот миг и резкий, звериный, ломающий ритм, толчок. Тошнотворное ощущение,

когда реальность выворачивается наизнанку. Пианино уходит из-под моих пальцев с физической

болью разрыва. Мелодия обрывается с хрустом, будто кто-то сломал позвоночник скрипке.

Мир кувыркается. На мгновение я теряю ориентацию в пространстве: там, где был

пол, оказывается потолок, где был свет — тёмная бездна. Я падаю, но не могу понять, куда

именно. Я чувствую, как мое тело скручено, чувствую, как что-то сильно давит на грудную

клетку. Плечи вдавлены во что-то твердое, в шее болит от неестественного положения. Голова

раскалывается надвое. Я вишу вниз головой.

В ушах стоит гулкая тишина, в которой гаснут последние обрывки той божественной

мелодии. А перед глазами, когда переворот завершается и взгляд наконец фокусируется, я вижу

перевернутый мир.

Все вокруг искажено. Металл, стекло, какие-то разводы на том, что должно быть

потолком. Предметы, которые я не успеваю узнать, выглядят чудовищно, неправильно, будто я

вижу их сквозь мутную воду. У меня нет сил пошевелиться.

И тут, я замечаю, как что-то течет. Кровь. Она растекается медленно, зловеще

блестит в тусклом свете. Густая, темная. Капли срываются и летят вниз.

Я смотрю на нее, и где-то на периферии сознания понимаю, что мои пальцы, которые

еще секунду назад творили прекрасную музыку, сейчас судорожно сжаты, а внутри черепа

нарастает липкий, холодный ужас. Красота исчезла. Остался только этот багровый, перевернутый

мир, от которого пахнет железом и концом. Я слышу звонкий детский крик.

Внезапная вспышка пламени.

Я открываю глаза, резко сев на кровати и ловлю ртом воздух, пытаясь успокоиться

и подавить тошнотворные позывы. В секунду переключаюсь на ощущения вокруг себя — это

помогает. Каждый раз.

По стенам старого дома проходит движение, далекое, глухое, почти неощутимое.

Где-то на первом этаже хлопнула дверь подъезда, и дом отозвался, как живой организм,

передавая этот толчок по проводам и трубам на пятый этаж, в мою комнату, в мою кровать, в

мои пальцы. Чувствую, как мир вибрирует вокруг, дышит, живет.

Потом я чувствую привычный ураган.

Я узнаю его по походке.

Марк никогда не ходит — он носится, летает, врезается в углы. Пол под ним дрожит

с такой интенсивностью, будто по квартире бежит небольшое стадо. Сначала спальня — вибрация

через стену, значит, встал. Потом затишье. Потом резкий толчок — споткнулся. Потом серия

мелких стуков — что-то ищет в комоде. Потом грохот, от которого моя дверь отзывается низким

гудением, как огромный барабан.

Я падаю обратно на кровать, чувствуя, как постепенно выравнивается пульс и

смотрю в потолок. Белый, ровный, в полосках утреннего солнца. Пылинки танцуют в световых

лучах свой бесконечный танец, и я позволяю себе минуту просто лежать, наблюдая за этим

балетом, протянув руку перед собой.

Где-то на кухне сейчас творится апокалипсис, судя по интенсивности вибраций, и я

улыбаюсь своим мыслям. Марк — это единственный человек, которого я знаю, который способен

устроить катастрофу в пустой комнате, просто войдя в нее.

Я снова сажусь на кровати, чувствуя, как матрас медленно возвращает

первоначальную форму.

Коридор встречает прохладой и запахами — Марк уже открывал холодильник, этот

запах вчерашней еды плывет из кухни, смешиваясь с ароматом травяного чая из кружки соседа. Я

иду босиком, чувствуя ступнями каждый стык ламината, каждую микроскопическую неровность,

оставшуюся от прошлых жильцов и наших многочисленных перестановок.

На кухне меня встречает привычный хаос.

Марк стоит посреди этого хаоса в трусах и в одном носке, смотря на плиту с

выражением лица, которое бывает у сапера, обезвреживающего мину. На плите стоит сковородка,

брызги масла летят во все стороны, и я буквально чувствую, как они оседают на стенах, на

полу, на Марке — на всём, что находится в радиусе поражения. Рядом со сковородкой — гора

продуктов: яйца, бекон, помидоры, сыр, зелень, полбатона белого хлеба, банка фасоли, йогурт

и почему-то, огурец.

Марк оборачивается, видит меня и расплывается в улыбке. Он освобождает руки и

показывает: