Страница 2 из 102
«— Завтрак будет через пять минут. Садись»
.
Я подхожу к кофемашине, по пути задевая взглядом разбросанные вещи — джинсы на
спинке стула, рубашка на подоконнике, второй носок на батарее. Кофемашина оживает под моими
пальцами, выпуская тонкую струю черного напитка, и я вбираю носом этот запах — горький,
насыщенный, утренний. Пар поднимается к лицу, оседая влагой на кончике носа.
Я сажусь за стол и наблюдаю за Марком. Он работает сразу на нескольких фронтах:
левой рукой переворачивает бекон, кладёт лопатку и начинает резать помидор прямо над
сковородой, между щекой и плечом придерживает телефон, и одновременно пытается ногой закрыть
дверцу холодильника, которую сам же и открыл пять минут назад. Я смотрю на это и чувствую,
как улыбка растягивает губы.
Марк замечает мой взгляд, бросает нож и начинает жестикулировать, не прекращая
следить за сковородкой.
— Что ты лыбишься? — Спрашивают его губы. — Я тут стараюсь, между прочим. Решил,
что в пятницу надо начинать день с нормальной еды, а не с твоей овсянки на воде.
Я ставлю чашку на стол и отвечаю жестами:
«— Ты решил устроить взрыв на кухне. Я просто жду, когда приедет МЧС».
Марк показывает мне средний палец, но продолжает улыбаться.
Я делаю глоток кофе и смотрю в окно. Наш двор-колодец просыпается медленно,
нехотя. В окне напротив женщина поливает цветы, на два этажа ниже кто-то выбивает ковер — я
вижу ритмичные взмахи рук и представляю, как звук этого хлопанья разносится по двору,
отражается от стен, складывается в запомнившуюся с детства музыку утра. Я не слышу этой
музыки, но я ее вижу — в движениях, в ритме, в том, как воробьи срываются с карниза и
улетают прочь.
Марк ставит передо мной тарелку. На ней — произведение абстрактного искусства.
Яичница заплыла за края, перемешалась с беконом и помидорами, сыр расплавился неровными
островками, зелень щедро рассыпана сверху, будто Марк пытался замаскировать последствия
кулинарного бедствия. Но пахнет так, что у меня сводит скулы.
Я поднимаю глаза на Марка. Он стоит, уперев руки в бока, и смотрит выжидающе. Потом
показывает:
«—Ну?»
Я показываю большой палец и добавляю:
«— Выглядит как после бомбежки. Но пахнет божественно».
Марк довольно кивает, садится напротив со своей тарелкой и огромной кружкой чая,
в которой плавают два пакетика — я вижу, как коричневые ниточки свисают с края, как пар
поднимается над кружкой, закручиваясь спиралями.
Мы едим. Точнее, едим мы оба, но Марк еще и говорит. Он всегда говорит во время
еды, это его суперспособность — жевать и одновременно строчить языком, не переставая. Я
смотрю на его лицо, читая по губам и одновременно наслаждаясь едой.
— Короче, я вчера дописал ту статью, про которую тебе рассказывал, про коррупцию
в стройкомплексе. Там такое, Фил, такие схемы вскрылись, я сам офигел, когда разобрался. Мне
главредактор сказал, что это может быть материал номера на первой полосе, представляешь? На
первой! Я, конечно, всегда знал, что я гений, но чтобы так...
Я жую и киваю в нужных местах. Я уже привык за вочемь лет читать его речь прямо
с губ, даже когда он говорит быстро, даже когда перескакивает с темы на тему, даже когда
жует. Марк единственный, кто не пытается говорить со мной медленно и неестественно, как с
больным. Он просто говорит — так же, как со всеми, — а я читаю. И это нормально.
— А эта… идиотка, Евгения Малиновна, из отдела рекламы, — продолжает Марк,
смешно кривляя лицо, — опять написала вчера в полночь, что ей нужны правки. В полночь, Карл!
Я ей ответил, что сплю, а она обиделась. Представляешь? Человек работает в режиме 24/7 и
думает, что все такие же психи.
Я проглатываю кусок и показываю жестами:
«— Ты ей ответил. Значит, не спал. Кто еще идиот?»
Я пожимаю плечами с невинным видом.
Марк смотрит на мои руки, усмехается и показывает в ответ:
«— Я писал статью. Это другое. А она хотела, чтобы я бросил гениальный текст ради
ее дурацких правок».
Я смеюсь — беззвучно, как всегда, просто трясутся плечи.
«— И почему Малиновна?»
«— Потому что я так сказал. И потому что она закормила всю редакцию малиной. В
ближайшие полгода я не хочу видеть ни одной ягоды в нашем доме!»
Мы сидим так еще минут десять. Марк болтает, я читаю по губам и отвечаю жестами,
когда нужно что-то сказать. Наш завтрак — это всегда такой дуэт: его голос, которого я не
слышу, и мои руки, которые говорят вместо меня.
Потом Марк смотрит на часы, округляет глаза и подскакивает, едва не опрокинув
стул.
— Блин, опаздываю! У меня же летучка в девять, а мне еще через весь город
пилить!
Он хватает со стула джинсы, быстро натягивает, прыгая на одной ноге,
одновременно пытаясь засунуть телефон в карман и надеть второй носок. Рубашка летит через
голову, пуговица путается в кудрявых каштановых волосах до плеч, Марк ругается — я вижу это
по губам. Ругается он виртуозно — и наконец вырывается из оков ткани.
Я сижу и смотрю на это представление, не хуже мистера Бина, допивая кофе. Марк
обувается в кеды в прихожей, хватает рюкзак, потом забегает обратно на кухню и быстро
показывает жестами:
«— Сегодня буду поздно. Если что, пиши. И посуду за собой оставь, я вечером помою,
честно».
Я показываю:
«— Врешь»
.
Марк ухмыляется, подмигивает и исчезает в коридоре. Через секунду хлопает дверь
— я чувствую этот хлопок спиной, вибрация проходит сквозь стены, сквозь пол, сквозь меня, и
затихает.
Я остаюсь один.
Тишина. Но для меня это слово ничего не значит. Для меня есть покой — состояние,
когда мир перестает дрожать от чужого движения, когда вибрации становятся ровными,
глубокими, как дыхание спящего великана. Дом дышит. Я чувствую это каждой клеткой — гул
где-то в трубах, легкое дрожание холодильника.
Я допиваю кофе, мою посуду — свою и Марка, потому что знаю, что он «помоет
вечером» только если я напомню раз двадцать, — вытираю стол, складываю разбросанные вещи на
стул, чтобы не валялись где попало. Порядок должен быть, даже если ты парень. Особенно если
ты парень, но живешь с человеком, который способен устроить торнадо из ничего. А может это