Страница 100 из 102
для первого танца молодых. Представляете? Я, человек, который годами жил в абсолютной
тишине, теперь создал саундтрек для первых шагов новой семьи.
Ирония судьбы в чистом виде.
Но именно это, пожалуй, и есть самая дорогая часть моей работы: видеть их лица —
взволнованные, счастливые, полные надежды. Смотреть, как они сжимают руки друг друга, делая
первый шаг в совместную жизнь, и осознавать, что когда-то именно эта песня открыла новую
главу и нам с Гердой.
Мы не виделись с Гердой иногда по нескольку дней. Это было тяжело, но мы
справлялись. У нас было правило: созваниваться каждый вечер, даже если разговор длится всего
пять минут. Я хотел слышать её голос перед сном. Это было моей зависимостью, моим
наркотиком. Но если её съёмки задерживались дольше, чем обычно, я, узнав об этом от нашей
птичьей братвы — да-да, сложно отказаться от старых привычек, Тим и Том по-прежнему остаются
для меня индюком и павлином, — брал билет на ближайший рейс.
В любую точку мира. Париж, Милан, Токио, Нью-Йорк — неважно. Я прилетал к ней. И
каждый раз, когда я появлялся на пороге её гостиничного номера — уставший, с мятым букетом
цветов из аэропорта и дурацкой улыбкой на лице, — она смеялась, обнимала меня и говорила:
«Ты ненормальный, Филипп». А я отвечал: «Я в курсе. Но это ты меня таким сделала».
Как-то раз, в одной из таких ночей — мы лежали на кровати после
головокружительного секса: простыни сбиты, одеяло на полу, одежда разбросана по всей
комнате, — я услышал, как Герда тихо напевает себе под нос.
Она лежала, положив голову мне на грудь, и машинально водила пальцами по моим
нотам. Это была её любимая песня из старого фильма «Красотка» в исполнении Roxette, та
самая, которую она напевала, когда нервничала или когда была особенно счастлива. И в этот
момент у меня в голове что-то щёлкнуло.
Так родилась та самая песня, которую, стоя за кулисами концертного зала, мы
собираемся впервые исполнить для всего мира.
— Филипп, — чуть дрожащим голосом, неуверенно прошептала Герда.
— М? — я повернулся к ней. Она стояла рядом, в своём белом блестящем платье,
облегающем её тело, и нервно теребила микрофон. Выглядела она при этом как богиня — но
богиня, которая сейчас то ли выйдет на сцену, то ли сбежит через чёрный ход.
— Может, ну его нафиг, а? Я что-то не уверена, что всё получится. Вдруг я забуду
слова? Вдруг у меня голос сорвётся? Вдруг я опозорю тебя перед всем залом? И вообще, может,
лучше ты один? У тебя прекрасно получается, я слышала на репетициях, а я...
Я взял любимое личико в свои ладони и заставил посмотреть мне в глаза. Её синие
глаза метались, как испуганные птицы, но я держал крепко.
— Принцесса, посмотри на меня, — сказал я тихо, но твёрдо. Её взгляд застыл на
моем. — Ты самая смелая, самая настоящая, самая красивая девушка на всём белом свете. И я
очень хочу, чтобы эти несколько минут на сцене, эту песню разделила со мной только ты.
Понимаешь? Только ты. — Я провожу большими пальцами по ее розовым щекам.
— Я отказываюсь петь её с кем-то ещё. Никакие бэк-вокалистки, никакие
приглашённые звёзды. И никаких «я один». Только с тобой. Потому что эта песня — про нас. Про
то, как мы нашли друг друга в тишине. Про то, как ты спасла меня. И если ты сейчас струсишь
и уйдёшь, мне придётся петь её одному, и это будет самая грустная версия этой песни на
свете. Ты правда хочешь, чтобы я страдал на глазах у миллиона людей?
Запрещенный приём? Я знаю.
Она фыркнула — что-то среднее между смехом и всхлипом. Её глаза блестели.
— Ты манипулятор, Филипп.
— Твой манипулятор, — поправил я. — Ну так что? Ты поможешь мне?
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.
— Хорошо. Но если я облажаюсь, ты будешь виноват.
— Договорились. Я беру всю вину на себя.
Я прижался своим лбом к её лбу и прошептал:
— Смотри только на меня, слышишь? Всегда. — Я закрываю глаза и произношу еще
тише. — Прошу тебя. Только на меня. — Как будто вкладывая мольбу не только на этот момент,
но и на всю жизнь.
Она снова кивнула и накрыла мои руки своими. Я чувствовал её дыхание на своих
губах.
Заканчивалась песня другого исполнителя. Последние аккорды стихли, и зал
взорвался аплодисментами. Ведущий объявил наши имена. Я взял её за руку — крепко, так, чтобы
она чувствовала, что я рядом, что я никуда не денусь, — и повёл на сцену.
Свет ударил в глаза. Зал аплодировал — тысячи человек, камеры — все они смотрели
на нас. Я оглянулся на неё. Её волосы собраны в красивую причёску, открывающую изящную шею,
и светлые пряди выбиваются волнами у щёк. Выглядела она так, будто сошла с небес. Или с
обложки журнала. Или с небес на обложку журнала.
В общем, вы поняли.
Мы дошли до рояля. Я усадил её на прямоугольную небольшую скамейку и сам сел
рядом. Расстегнул пуговицу на своём белом пиджаке, открывая вид на чёрную рубашку. Она
нервно сжимала белый микрофон в руке, а мой висел на подставке у самых губ. Мы посмотрели
друг на друга, и я, бросив взгляд на клавиши, начал играть нашу песню.
Филипп:
«Город дышит сквозь асфальт
Я ловлю его руками
Гул чужих шагов
Разливается волнами»
Герда:
«Ты стоишь среди огней
Свет ложится на ресницы
Я читаю по губам
Как рождаются границы»
Филипп:
«Ты молчишь, но я слышу
Сердце бьётся между строк
И в твоём спокойном взгляде
Слишком много скрытых дорог»
Герда:
«Я боюсь сказать сильнее
Чем позволяет в тишине
Но когда ты рядом дышишь
Мы вместе навсегда»
Вместе:
«Мы между строк
Между взглядов
Между слов»
Герда:
«Мы между штормов
И рассветов
И молчание —
Наш ответ»
Вместе:
«И погаснут фонари
Я найду тебя в дыхании
В ритме медленной земли
Через боль и через страх
Через холод пустоты
Я услышу твоё сердце»
Филипп:
«Даже в полной тишине»
Герда:
«Но читаю каждый вдох
В каждом взгляде — осторожность
В каждом шаге — тихий ток
В каждом миге — нет покоя»
Филипп:
«Чуть дыша я прикасаюсь
Сквозь холодную весну
Я впервые понимаю
Что я снова живу»
Герда: