Ты слышишь меня?

Глава 24

Герда

Ну конечно!

О чём ещё может быть фильм, на банкет которого меня пригласили? О чём ещё может

быть история, разрывающая грудную клетку изнутри, заставляющая сжимать руку соседа до хруста

костяшек и ненавидеть себя за то, что не можешь просто взять и уйти? Только про любовь.

С хэппи-энд.

Только хардкор.

Потому что иначе зритель уйдёт из зала опустошённым, а так — уходит с надеждой.

С мыслью, что и у него когда-нибудь всё получится.

Ложь. Красивая, сладкая, обёрнутая в подарочную бумагу ложь.

Я сидела в тёмном зале, вцепившись в руку Тима, и смотрела на экран, где двое —

девушка и парень из параллельных реальностей — пытались найти путь друг к другу через

зеркало. Они жили в одной квартире, но в разных мирах. Видели друг друга, слышали, даже

разговаривали — а коснуться не могли. Между ними всегда было стекло. Всегда — преграда,

которую нельзя преодолеть .

Ирония? О, да. Вселенная, ты сегодня в ударе. Тим пару раз неприлично выругался

шёпотом — кажется, на французском, — когда я сжимала его пальцы особенно сильно. Он пытался

высвободить руку, но я держала мёртвой хваткой.

Самые душевные моменты я переживала, впившись ногтями в собственную ладонь и

часто моргая, чтобы прогнать подступающие слёзы. Дышала через раз. Смотрела на экран и

видела не актёров — видела нас.

Как они ссорились по пустякам, не в силах признаться в главном. Как он смотрел

на неё сквозь зеркальную гладь — с такой тоской, с такой нежностью, что у меня перехватывало

дыхание. Как она плакала, прижав ладонь к холодной поверхности, а он с той стороны прижимал

свою — и они почти касались.

А потом была сцена танца.

Главный герой и героиня стояли друг напротив друга, разделённые всё тем же

проклятым зеркалом. Он не мог взять её за руку. Она не могла положить голову ему на плечо.

Но они танцевали — каждый в своей реальности, глядя в отражение, синхронно, как будто

никакой преграды не существовало. Музыка звучала одна на двоих. Движения совпадали до

миллиметра. И в этом «почти касании» было столько боли, столько нежности, столько

невозможности, что я сломалась .

Слёзы потекли сами. Тихо, без всхлипов. Просто горячие дорожки по щекам, которые

я не стала вытирать. В темноте зала всё равно никто не видел. Только Тим, который вдруг

перестал вырывать руку и просто накрыл мои пальцы своей ладонью.

Я не уверена, что оплакивала только фильм.

Скорее всё и сразу. Два года молчания. Два года работы на износ, чтобы не

думать. Два года притворства, что я в порядке. Два года без него. Без возможности

прикоснуться. Без возможности сказать то, что осталось недосказанным. Мы тоже жили в

параллельных реальностях — только нас разделяло не зеркало, а его глухота, его страхи, моя

гордость, моя злость и тысячи километров между Питером, Норвегией, Парижем и Москвой.

Когда зажёгся свет и зрители начали аплодировать, я уже взяла себя в руки.

Поправила волосы, промокнула уголки глаз салфеткой, натянула профессиональную улыбку. Никто

не должен видеть трещин в броне. Никто.

* * *

Я стою в банкетном зале, медленно потягивая красное полусладкое, и наблюдаю за

фальшивыми улыбками. Они повсюду. Приклеенные, как маски на Хэллоуин. У актёров, у

продюсеров, у журналистов, у таких же моделей, как я. Все играют роли. Все изображают

радость, успех, беззаботность.

Когда сам варишься в этом каждый божий день, начинаешь замечать таких же, как

ты. Тех, кто улыбается уголками губ, но глаза остаются пустыми. Тех, кто смеётся на секунду

позже, чем нужно. Тех, кто смотрит в бокал дольше, чем на собеседника. Мы узнаём друг друга

в толпе — по едва заметным признакам, как ветераны одной невидимой войны.

— Ты сегодня особенно задумчивая, — Тим материализовался рядом, с бокалами

белого и розового. Один протянул мне. — Держи, тебе нужно. И не смотри на меня так, это «Дом

Периньон» между прочим.

— Я уже начала. — Показываю ему бокал с красным. — Мешать не буду. Хочешь потом

тащить меня до отеля?

Тим что-то буркнул себе под нос и сделал глоток из одного из бокалов.

— Просто фильм... — я покачала головой, подбирая слова. — Он был слишком...

— Слишком похож на твою жизнь? — Тим приподнял бровь. — Котёнок, да там половина

зала рыдала, я видел. Но ты держалась дольше всех. Моя рука до сих пор ноет, между прочим.

Буду подавать на тебя в суд за причинение телесных повреждений.

— И мне совсем не стыдно, — я ехидно улыбнулась. — Будешь знать, как в следующий

раз тащить меня на такие фильмы.

Тим посмотрел на меня щенячьими глазами и я выдохнула.

— Ох, ну ладно. Прости. Это всё нервы.

— Да ладно, я шучу. — Он пихнул меня плечом. — Для тебя, котёнок, я готов

пожертвовать и второй рукой. Буду как Венера Милосская, только в мужском исполнении и с

характером.

Я фыркнула, и это был первый искренний звук за весь вечер.

— Знаешь, что меня больше всего зацепило? — вдруг сказала я, глядя в толпу, но

не видя её. — Не то, что они не могли прикоснуться. А то, что они всё равно выбрали друг

друга. Даже зная, что могут никогда не встретиться по-настоящему. Даже зная, что их

разделяет чёртова вселенная. Они всё равно... любили.

Тим помолчал. Потом тихо, без обычного ехидного лица, спросил:

— Ты всё ещё любишь его, да?

Я не ответила. Только сделала ещё глоток вина. Ответ был очевиден.

— Кстати, о жертвах, — Тим вдруг стал оживлённым, явно решив сменить тему. —

Меня пригласили на театральную постановку в субботу. Закрытый показ, всё такое. И я умоляю

тебя пойти со мной. Том отказывается наотрез, говорит, что театр — это «скучно и пафосно».

Представляешь? Мой собственный брат — варвар.

— Может, тебе уже пора найти себе девушку, Тим? — я покосилась на него с

усмешкой. — Серьёзно. Ты красивый, успешный, весёлый. Хватит таскать меня по всем

мероприятиям, найди ту, которая будет делать это с удовольствием.

Тим прижал руку к сердцу и изобразил смертельную обиду.

— Котёнок, мне никто не нужен, кроме тебя. Ты — свет моей жизни, моя муза,

моя...

— Твоя единственная подруга, у которой нет личной жизни и которая не может

отказать, когда ты делаешь это щенячье лицо, — перебила я.

Он рассмеялся, и я вместе с ним.