Страница 92 из 102
Через знакомых Рога — он, кстати, всё ещё пребывал в нереальном шоке от моего
голоса и, кажется, рассказывал обо мне каждому встречному — я нашёл небольшую студию на
Васильевском. Его друг, звукорежиссёр Лёва, записывал там начинающих музыкантов и согласился
пустить меня на пару часов, когда в студии никого не было.
— Только аккуратно с инструментом, — предупредил он, открывая дверь. — Пианино
старое, но звук тёплый.
Я вошёл в небольшую комнату с приглушённым светом и увидел старое, потёртое
пианино с пожелтевшими клавишами.
Я сел на стул. Коснулся клавиш. И замер.
Пальцы дрожали. Я смотрел на чёрно-белую клавиатуру и чувствовал, как внутри
поднимается волна чего-то огромного, тёмного, что я так долго держал взаперти. Я начал
играть — произвольную мелодию, просто чтобы привыкнуть к ощущению. И вдруг...
Перед глазами вспыхнули страшные кадры.
Тот вечер. Мокрый асфальт. Свет фар. Крик, который я не услышал, но почувствовал
всем телом. Удар. Тишина.
Я зажмурился, пытаясь прогнать видение, но оно не уходило. Оно накатывало
волнами — боль, страх, темнота. Сны, которые мучили меня годами, но которые я никогда не мог
досмотреть до конца. Авария, стёршая мою память.
А потом я понял: бояться больше нечего. Я уже потерял всё, что мог потерять. И
если я хочу вернуть хоть что-то, я должен пройти через это. Не убегать.
Я впустил воспоминание в себя. Полностью.
И оно изменилось.
Темнота расступилась, и я увидел её — маму. Она стояла передо мной, улыбаясь, и
её лицо было так похоже на моё — те же тёмные волосы, те же черты, та же ямочка на
подбородке. Она гладила меня по голове и что-то говорила — я не слышал слов, но чувствовал
их. Любовь. Заботу. Тепло.
Потом появился папа. Его рука легла на мои волосы, трепля их с гордостью, и я
увидел его глаза — зелёные, точно такие же, как у меня. Он смотрел на меня с такой любовью,
с такой верой, что у меня перехватило дыхание.
Я вспомнил их. Не детали, не разговоры, не события — но чувство. Чувство, что я
был любим. Что я был важен. Что у меня была семья.
Я упёрся локтями в клавиши, потому что голова и грудь вдруг стали невыносимо
тяжёлыми. Звук вышел резким, дисгармоничным, но мне было всё равно. Я сидел, склонившись над
пианино, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Редкие. Неконтролируемые. Они падали на
клавиши, оставляя мокрые пятна на пожелтевшей кости.
Музыка. Именно музыка, которую я не слышал все эти годы, была той самой нитью к
моему прошлому. Она жила во мне, даже когда я не мог её услышать. Она была моим языком,
когда я не мог говорить. Моей памятью, когда всё остальное стёрлось.
И ещё кое-что.
Маленькая девочка с волнистыми короткими хвостиками и глазами цвета моря. Она
смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде было столько доверия, столько чистого, детского
восхищения. Я вспомнил, как взял её за руку и сказал что-то — не помню слов, но помню смысл.
Я обещал ей убить для неё всех драконов мира. Всех чудовищ. Всё, что может её напугать.
Герда.
Это была она. Всё это время.
Боже, у меня сейчас ощущение, будто грудная клетка разорвётся на части. Как я
мог сделать больно этой девочке? Как я мог бросить её там, на гравийной дорожке, с глазами,
полными слёз? Как я мог забыть обещание, данное ей тогда, в детстве, когда мы ещё не знали,
что мир может быть жестоким?
Я резко, по-злому вытер слёзы. От злости на себя. На свою трусость. На свою
слепоту.
«Я всё исправлю, принцесса».
Мысль была чёткой, как удар сердца.
«Пожалуйста, дождись меня. Пожалуйста, дай мне шанс убить для тебя всех
драконов. Я вернусь. Я уже иду».
Я выпрямился, глубоко вдохнул и положил пальцы на клавиши. На этот раз
осознанно. На этот раз — для неё.
Мелодия полилась сама. Тихая, нежная — как она. Я не думал о нотах — они
приходили откуда-то изнутри, из того места, где хранились все потерянные воспоминания. Из
того места, где жила она.
Герда.
Моя принцесса.
Моя любовь.