Ты слышишь меня?

результатов. Я начал думать, что всё зря. Что мой мозг навсегда закрыт для звуков. Что я

потратил время, деньги Магнуса и остатки собственной надежды впустую.

В один из дней, я сидел за столом в своей комнате и читал книгу. Обычный день.

Обычная тишина. И вдруг — тик. Я не сразу понял, что произошло. Звук был таким тихим, таким

далёким, что я принял его за игру воображения. Тик. Снова. Я поднял голову и огляделся.

Тик-так. Тик-так.

Настенные часы.

Я смотрел на них, и стрелка двигалась в такт тому, что я слышал. Глухо. Далеко.

Но слышал.

А потом я услышал второе — биение собственного сердца. Оно колотилось в висках,

гулкое, частое, оглушительное после стольких лет пустоты. Я прижал руку к груди, чувствуя,

как она вздрагивает под ладонью, и не мог поверить.

Первая мысль была:

«Я хочу позвонить Герде».

Я вскочил, опрокинув стул, и побежал в кабинет врача. Ворвался без стука,

задыхаясь, и первое, что я сказал — точнее, попытался сказать, — вырвалось из моего горла

невнятным, хриплым мычанием:

— Т-т-телефон.

Медсёстры и врач смотрели на меня с широченными улыбками. Эмили прижала ладони к

щекам, и её глаза заблестели.

— Филипп, — медленно, чётко произнесла доктор Харрис. — Ты сказал «телефон». Ты

слышишь?

Я кивнул, всё ещё прижимая руку к груди, где сердце продолжало свой сумасшедший

бег.

— Да, — прохрипел я. — Я слышу.

* * *

Дальше всё пошло быстрее. Слух возвращался постепенно — сначала тихие звуки,

потом громче, потом целые слова. Мой мозг заново учился обрабатывать аудиальную информацию,

и это было... странно. Мир оказался наполнен звуками, о существовании которых я забыл.

Шелест страниц. Шум воды в кране. Стук собственных шагов. Ветер за окном.

Параллельно я учился говорить. Годы молчания атрофировали мышцы языка и гортани,

и поначалу каждое слово давалось с трудом. Логопед, пожилая канадка с безграничным

терпением, часами сидела со мной, отрабатывая звуки. «А». «О». «У». «М». «П». Я повторял,

как ребёнок, и чувствовал себя глупо. Но она только улыбалась и показывала: «Ещё раз».

А потом однажды я произнёс целую фразу: «Меня зовут Филипп».

И сам вздрогнул от звука собственного голоса.

Он оказался... красивым. Неожиданно красивым. Бархатный баритон, не слишком

низкий, с лёгкой хрипотцой от долгого молчания. Медсестра Эмили потом сказала, что у меня

«голос, от которого мурашки». Я не знал, верить или нет, но решил запомнить.

Сначала мне не давали слушать музыку или смотреть фильмы. Продолжительные звуки

могли вызвать сильные мигрени — мозг ещё не привык к такой нагрузке. Всё было плавно,

постепенно, под контролем врачей. Сначала — тихие голоса персонала. Потом — звуки природы за

окном. Потом — аудиокниги, которые я слушал по пятнадцать минут в день, не больше.

Я привыкал. Медленно, но привыкал.

Спустя несколько месяцев, когда доктор Харрис сказала, что я могу попробовать

поговорить по телефону, я не раздумывал ни секунды.

Местный телефон лежал в общей гостиной. Я взял его дрожащими пальцами и набрал

номер. Её номер. Я помнил его наизусть — видел столько раз на экране, когда писал сообщения,

на которые она не отвечала.

Гудки.

Долгие. Мучительные. Каждый гудок отдавался в висках, и я считал их: один, два,

три, четыре...

Никто не ответил.

Я набрал снова на следующий день. И снова тишина в трубке, а потом механический

голос автоответчика. Я не оставлял сообщений — не был уверен, что смогу выдавить из себя

хоть слово.

На третий день — то же самое.

На четвёртый...

— Алло.

Я замер. Трубка в моей руке дрожала и я вцепился в неё обеими ладонями, влажными

от волнения. Её голос — именно такой, как я представлял. Звонкий, но с мягкими, тёплыми

нотами. Нежный, как она сама. Я не мог вымолвить ни слова, только дышал еле слышно, боясь

спугнуть этот момент, боясь, что она повесит трубку. Моё сердце колотилось как бешеное.

— Алло? — повторила она, и в голосе появилась лёгкая нотка раздражения. — Кто

это? Вас не слышно.

Я молчал. Просто слушал. Впитывал каждую ноту, каждый оттенок её голоса. Закрыл

глаза и представил, как она стоит где-то там — может быть, в Париже, может быть, в Питере,

может быть, в очередном номере очередного отеля — и держит телефон у уха. Может быть,

хмурится. Может быть, хочет нажать отбой.

Но она не нажала.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но голос сорвался.

И связь прервалась. То ли она повесила трубку, то ли что-то случилось с линией.

Я стоял с телефоном в руке, прижатым к уху, и слушал короткие гудки.

И внутри у меня впервые за два года было тепло.

«Я люблю тебя, принцесса. И я иду к тебе».

* * *

Первым, кому я позвонил после оборвавшегося звонка Герде, был Марк.

Я набрал его номер со своего телефона, слушая гудки, и внутри всё трепетало от

странной смеси волнения и предвкушения. Он ответил после третьего гудка — его голос, который

я слышал впервые за всю нашу дружбу, звучал резко и настороженно. Конечно, он видел мой

номер на экране, который никогда не звонил.

— Алло.

Я набрал в грудь воздуха и произнёс — медленно, стараясь, чтобы слова звучали

разборчиво:

— Привет, предатель.

Тишина. Долгая, звенящая тишина. А потом:

— Какого хрена? Кто это? Почему у тебя телефон Филиппа? Если ты его тронул, я

тебя из-под земли достану, слышишь? Где он?!

Я не выдержал и рассмеялся. Смех получился хрипловатым, с непривычки, но

искренним.

— Марк, это я. Филипп.

Снова тишина. Только на этот раз я слышал, как он дышит — часто, сбивчиво, будто

пробежал стометровку.

— Фил? — его голос дрогнул. — Это правда ты? Ты... ты говоришь? Ты слышишь меня?

— Слышу. И говорю. Плохо пока, но учусь.

— Да ну нахрен. Да ну нахрен! — он почти кричал в трубку, и я слышал, как на

заднем плане что-то упало — видимо, он вскочил и опрокинул стул. — Филипп, чёрт тебя дери,

ты говоришь! Ты слышишь! Как? Когда? Я же места себе не находил эти два года, придурок ты

эдакий!

— Так надо было, — ответил я спокойно, хотя внутри всё дрожало от его реакции. —

У меня забрали телефон. Да и я решил оторваться от мира, чтобы… вообщем, вдруг не получилось