Ты слышишь меня?

Глава 23

2 года спустя

Филипп

Знаете, как сложно признаваться в собственных страхах? В неправильности

поступков, которые совершил своими же руками?

Невыносимо смотреть в зеркало и видеть там незнакомца, который разрушил всё, что

было тебе дорого, а потом осознать, что этот незнакомец — ты сам.

Именно эти мысли привели меня к тому, что я сейчас сижу у психотерапевта.

Но начну сначала. С того момента, когда я, как последний трус, сбежал из

Норвегии, оставив её стоять на гравийной дорожке со слезами на глазах. Я убедил себя тогда,

что прав. Что она действительно видела во мне только сломанную игрушку, которую нужно

починить. Что её любовь была жалостью, замаскированной под нежность. Что наследство,

терапия, восстановление слуха — всё это было нужно ей, а не мне.

Какой же я был мудак.

Это осознание пришло не сразу. Первые недели после возвращения в Питер я жил в

каком-то мутном коконе из работы, молчаливых ужинов и бессонных ночей. Марк пытался

достучаться — писал, показывал жестами, даже пару раз просто садился напротив и смотрел на

меня, ожидая ответов. Я отмахивался. Я был зол. На неё, на Марка, на Магнуса, на весь мир.

Но главное — на себя.

А потом я увидел её фотографии.

Париж. Съёмки для французского Vogue. Она стояла на фоне Эйфелевой башни в

голубом платье, и её глаза смотрели в камеру с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

Я помнил эти глаза. Я помнил, как они смотрели на меня — с любовью, с нежностью, с надеждой.

А теперь в них была сталь.

Я листал дальше. Другие фото. Другие города. Она становилась всё более

известной, всё более востребованной. И на каждом снимке она была прекрасна. Но что-то

изменилось. Я не сразу понял что, а потом осознал — её улыбка. Она улыбалась в камеру, но

это была не та улыбка, которую я помнил. Не та, которой она улыбалась мне, когда мы

просыпались вместе. Не та, с которой она показывала: «Ты выглядишь превосходно, мой принц».

Это была профессиональная улыбка. Отработанная. Красивая, но пустая.

И тогда меня накрыло.

Я сидел в своей пустой квартире, смотрел на её лицо на экране ноутбука и

чувствовал, как внутри что-то рушится окончательно.

Я потерял её. Не потому что она ушла — потому что я сам вытолкнул её за дверь.

Своими страхами, своей гордостью, своей дурацкой убеждённостью, что я недостаточно хорош для

неё. Я так боялся стать обузой, что сам превратился в камень на её шее.

Марк нашёл меня на следующее утро — небритого, с красными глазами, сидящего на

полу кухни с остывшим кофе.

«— Ты выглядишь как дерьмо»,

— показал он жестами, но без обычной

ехидности в лице. Скорее с тревогой.

«— Я мудак, Марк. Полнейший, абсолютный мудак».

Он не стал спорить. Просто сел рядом на пол, взял мою кружку и сделал глоток.

«— Рассказывай».

И я рассказал. Не жестами — печатал в телефоне, потому что руки тряслись, и я не

мог сложить пальцы в правильные фигуры. О том, что испугался. О том, что мысль о возвращении

слуха парализовала меня сильнее, чем сама глухота. О том, что я не знаю, каково это —

слышать мир. Я привык к тишине. Тишина была моим домом, моей защитой, моей нормой. А что,

если мир звуков окажется невыносимым? Что, если я не смогу спать? Что, если постоянный шум

сведёт меня с ума? Что, если я никогда не научусь говорить нормально и стану посмешищем? Эти

«что, если» переполнили меня до самых краёв.

И весь этот ужас, весь этот липкий, животный страх я выплеснул на неё. На

единственного человека, который любил меня не за что-то, а просто потому что я — это я. Я

обвинил её в том, в чём она была не виновата. Я сказал ей чудовищные вещи — что она стыдится

меня, что я не соответствую её новому статусу, что она хочет меня починить, как сломанный

механизм.

Неудивительно, что она не отвечает на мои, теперь уже, сообщения. Они просто не

доходят.

Неудивительно, что Марк не может до неё дозвониться.

Она решила идти дальше. И была чертовски права.

Но я не собирался с этим мириться.

* * *

Через две недели после моего кухонного откровения, в Питер прилетел Магнус. Я

сам написал ему — длинное, путаное сообщение, в котором извинялся за своё поведение, за свою

трусость, за всё. Он ответил коротко: «Я буду в среду. Встретимся».

Мы сидели в тихом ресторане на набережной. Магнус — всё такой же статный, с

военной выправкой и тёплыми глазами, которые сейчас смотрели на меня с грустью. Я печатал в

телефоне. Я писал о своём страхе. О том, что боялся не справиться, боялся подвести её,

боялся стать не тем, кого она заслуживает. О том, что моя злость была лишь криком о помощи,

который я, по иронии, даже не мог издать голосом.

Магнус читал молча. Потом отложил телефон, снял очки и посмотрел на меня.

— Она любит тебя, Филипп. По-настоящему. Я вижу это. И ты любишь её — я вижу и

это тоже. Ты просто испугался. Мы все пугаемся, когда речь идёт о чём-то важном. Но важно не

то, что ты упал. Важно — готов ли ты подняться.

«— Готов», — сказал я одними губами.

Он кивнул. И мы договорились. Никто не должен знать. Только Марк. Только Магнус.

Только семейный психолог Магнуса, который поможет найти нужных специалистов. Если ничего не

выйдет — никто не разочаруется. А если выйдет...

Если выйдет, я приду к ней сам. И скажу то, что должен был сказать ещё тогда, на

балконе отеля, глядя в её заплаканные синие глаза.

* * *

Реабилитационный центр находился в Канаде. Небольшой, уютный, спрятанный среди

сосновых лесов и голубых озёр. Специальный корпус для людей с психогенной глухотой —

оказывается, я такой не один. Оказывается, есть и другие, чей мозг решил отгородиться от

мира стеной тишины, чтобы выжить.

Первые месяцы были странными. Я жил по строгому расписанию: индивидуальная

терапия, групповая терапия, упражнения на расслабление, работа с психотерапевтом. В корпусе

все говорили тихо — даже те, кто уже начал слышать. Это было правилом: не шуметь, не

включать громко музыку, не хлопать дверьми. Пациент, который внезапно начинает слышать после

многих лет тишины, не должен «охренеть от жизни», как выразилась моя медсестра Эмили.

Десять месяцев.

Десять долгих, мучительных, наполненных сомнениями месяцев терапия не давала