Ты слышишь меня?

Глава 3

Герда

Сидя в такси, я открываю гугл на телефоне и набираю в поиске: «язык жестов, как

будет «спасибо»?». Смотрю короткое видео, повторяю движение: рука к губам, вниз, вбок. Потом

закрываю вкладку, краснея, словно меня застукали за чем-то неприличным.

Следующие пятнадцать минут пытаюсь убедить себя, что это просто вежливость. Мало

ли, вдруг в Норвегии я встречу глухих людей (ага, конечно). Вдруг мне понадобится сказать

«извините» или «где здесь туалет». Чушь. Я еду в горы, а не на конгресс сурдопереводчиков.

Но палец уже снова набирает новый запрос: «как на жестовом языке будет «гора»?»

Вздыхаю и бросаю телефон в сумку. Хватит.

После встречи с Филиппом, я приехала домой на Васильевский, схватила заранее

собранный чемодан, проверила, на месте ли паспорт, и вызвала такси до Пулково.

В голове все еще крутится кафе на набережной, его внимательный взгляд, то, как

он смотрел на мои губы, когда я говорила.

Той встречи не должно было случиться. Марк, журналист, позвонил за день до этого

и взмолился: «Герда Мун, это Марк Лютеров. Я собираю материал по делу о коррупции в

компании, в которой Вы работаете. Вы можете выступить как свидетель?». Я согласилась —

работала я там недолго и особо ни с кем не подружилась. Да и начальник был полным козлом,

который каждый божий день заставлял думать о смене работы. Вот и повод нашелся. Почему я там

работала? Отличный вопрос.

Хорошо платили и не задавали лишних вопросов.

За полтора часа до назначенной встречи, Марк написал, извинился за то, что не

сможет прийти, но вместо него придет его глухой лучший друг, Филипп Орловский. Я думала, что

встреча будет супер скучной (с ним не поговоришь же нормально), и придет какой-нибудь

забитый ботаник (стереотипы — хуже болезни).

А пришел он. Нет, он буквально приплыл. Знаете, есть такое выражение в актерстве

— «чары присутствия» (это я подсмотрела у одного актера в соцсети). Вообще, по классике,

этими чарами пользуются короли, боги или лидеры. Они почти ничего не делают, но пространство

принадлежит им, так сказать, на автомате.

А есть те, которые, не имеют какого-то высокого статуса в обществе, но создают

впечатления силы и власти. Филипп как раз из тех людей. Вопрос лишь один — играет или всегда

такой?

Я сидела за дальним столиком у стены, просматривая результаты поиска в гугле,

когда дверь кафе открылась. Вошел высокий, под метр девяносто блондин. Весь в черном — в

модной джинсовке и слегка потертых кедах и широких джинсах. Он остановился на пороге,

оглядывая зал. И когда его взгляд наткнулся на меня, я на секунду забыла, как дышать. Он

смотрел не так, как смотрят обычно. Не оценивающе, не скользко. Он смотрел так, будто видел

меня целиком — сразу всю.

А потом он подошел, сел напротив и я разглядела его светло-зеленые глаза и

побелевший шрам на лбу, спускающийся на висок. Он достал телефон. И последующий час-полтора

мы говорили — через экран, через привычные жесты, через взгляды. И это было... странно. Не

так, как обычно. Я вела себя сдержанно, как привыкла, как умела лучше всего, но в конце дала

слабину и это меня удивило.

Возвращаясь к моим сборам, машина приехала через пятнадцать минут. Я села на

заднее сиденье и смотрела в окно на ночной Петербург, на освещенные мосты, на пустые

набережные.

Мы заезжаем на ЗСД и мчим над Корабельным фарватером и далее — территория

Пулково-3 — отдельный терминал для бизнес-авиации. Здесь все иначе: нет очередей, нет толп,

нет этой привычной аэропортной суматохи. Отдельный вход, персональная встреча.

Я всегда чувствую себя неловко в таких ситуациях. Всю сознательную жизнь я

зарабатывала сама: съемная квартира на Новосмоленской набережной, метро, съемки. Я сама

плачу за свою жизнь и горжусь этим. Но до Норвегии с пересадками лететь долго, а отец

настоял. Сказал: «Герда, это просто самолет. Не начинай. И потом, так быстрее — без

пересадок долетишь за пару часов. Не лишай старика лишних часов с дочкой».

Я сдалась. Но буду честной, побыть принцессой — приятно.

Маленький бизнес-джет с эмблемой финансовой компании отца, ждет на летном поле.

Стюардесса приносит кофе и сэндвичи, улыбается слишком приторно — хоть что-то привычное. Я

сижу в мягком кожаном кресле, смотрю в иллюминатор на взлетную полосу и понимаю, что не могу

выкинуть из головы его лицо.

Самолёт взлетает, Петербург остается где-то далеко внизу.

Всю дорогу до Норвегии я пытаюсь читать новый роман с нотами детектива, но

строчки расплываются. Мысли сами возвращаются к отцу, к маме, к тому, как я оказалась здесь,

в этом кресле, в этом самолете.

Мамы не стало, когда мне было шестнадцать. Ей было всего сорок пять, когда врачи

сказали, что время пошло на месяцы. Полгода больниц, химий, попыток зацепиться за жизнь, а

потом — пустота.

Я переехала в съемную квартиру, как только стала совершеннолетней. Я

подрабатывала в кафе, параллельно учась в Петербургском университете на факультете

иностранных языков. За часть обучения платила я, за вторую — папа (мои попытки отнекиваться

тогда заканчивались провалом. Это сейчас я могу настоять на своем). Он держался как мог.

Папа жил один в нашей старой квартире, пытался работать, пытался дышать. Мы поддерживали

друг друга как могли. А потом он встретил Ингрид. Она приезжала в Петербург в командировку,

он переводил ей встречу с партнерами (она знала русский, но поверхностно). Через год они

поженились, и он переехал в Норвегию.

Это было два года назад. С тех пор мы виделись только по видеосвязи.

Он предлагал мне поехать с ним. Уговаривал. Даже особняк присматривал такой,

чтобы и мне место было. Я не смогла. Тогда это чувствовалось как предательство. Уехать из

города, где мама водила меня в Эрмитаж, где мы гуляли по набережной, где каждая скамейка в

Летнем саду помнила её улыбку. Бросить всё это — значило бросить её. Пусть даже её уже нет.

К тому же я люблю Петербург. Люблю этот серый свет, разводные мосты, крыши,

императорскую архитектуру. Люблю свою маленькую квартирку-студию на Васильевском. Иногда

люблю свою работу помощника юриста (видимо уже бывшую), обожаю съемки в Dior. Сейчас уже

поздно переезжать к папе под крылышко.