Страница 10 из 102
Отец встретил меня прямо у трапа. Норвежское, очень раннее утро ощущалось
холодным ветром и запахом моря. Он ждал на летном поле, ветер трепал его седые волосы, и на
секунду я увидела в нём того мужчину, который строил самодельные шатры из одеял и стульев в
нашей питерской квартире. Он обнял меня крепко, но как-то неуклюже, будто я все еще хрупкая
ваза.
— Герда, ты похудела, — это его коронное приветствие.
— Я в порядке, пап. Как ты?
Он рассмеялся:
— Все отлично. Я так соскучился! Поехали, Ингрид завтрак приготовила.
Дорога от аэропорта заняла около трех часов. Мы ехали на юго-запад, туда, где
расположен Хардангер-фьорд — один из самых известных фьордов Норвегии. Я смотрела в окно и
не могла оторваться. Дорога вилась вдоль воды, ныряла в тоннели, пробитые прямо в скалах, и
каждый раз, когда машина выныривала наружу, открывались такие виды, что перехватывало
дыхание и бежали мурашки.
Вода здесь была иного цвета, чем в Петербурге. Не черная, не серая —
зелено-голубая, ледниковая. Вдоль берегов росли фруктовые сады — Ингрид потом расскажет, что
весной, когда цветут яблони, сюда съезжаются туристы со всего мира. А над всем этим
поднимались горы — огромные, древние, с шапками снега на вершинах, хотя внизу зеленела
трава.
— Это Хардангер, — сказал отец, когда мы въехали на длинный мост. — Здесь мы
живем. Второй по длине фьорд в Норвегии, между прочим.
Я смотрела на воду, на горы, на маленькие домики, разбросанные по склонам, и не
могла поверить, что такая красота существует на самом деле.
Их дом оказался норвежским особняком, поделенным на два дома — двухэтажные
строения с просторными террасами словно парят над водой, гармонично вписываясь в пейзаж.
Сочные оттенки фасадов контрастируют с изумрудной зеленью склонов и голубизной воды. Снаружи
особняк выглядел как вырезанный из скандинавской сказки дом.
Внутри всё оказалось совсем иначе.
Ингрид встретила нас в дверях — высокая, худая, рыжеволосая, с громким смехом и
теплыми объятиями. Она тащила меня внутрь, показывала комнаты, а я рассматривала интерьер и
удивлялась тому, насколько видеосвязь не передает всего. Стены внутри были светлыми, почти
белыми, с огромными панорамными окнами, которые выходили прямо на фьорд. Современная мебель
— прямые линии, никакой вычурности. На полу — подогрев, везде продуманный свет, на кухне —
техника, которой я даже пользоваться не умею. И при этом в углах стояли старые сундуки, на
стенах висели потрепанные карты, а на каминной полке — фотографии в потертых рамках.
Старина и современность здесь не спорили, а дополняли друг друга. Как будто дом
помнил свою историю, но не собирался в ней застревать.
— Твоя комната наверху, — Ингрид повела меня по скрипучей лестнице. — Вид
оттуда, скажу тебе, лучший во всем доме. Я завидую.
Она не преувеличивала. Комната оказалась небольшой, но с огромным окном во всю
стену. За окном — фьорд. Спокойный, зеленовато-голубой, с редкими барашками волн. Где-то на
горизонте темнели горы, а надо всем этим нависало небо — такое низкое, что казалось, до него
можно дотронуться рукой.
Я стояла у окна и не могла отвести взгляд.
— Нравится? — спросила Ингрид из-за спины.
— Я такого никогда не видела, — честно ответила я по-норвежски, запинаясь.
— Это только начало, — улыбнулась она. — Завтра поедем на водопад Вёрингсфоссен,
там вода падает с высоты почти двести метров. А послезавтра, если захочешь, Нанна или Эрик
отвезут тебя на ледник Фолгефонна. Там воздух... ты таким воздухом не дышала никогда.
Я ей охотно поверила и, конечно же, она оказалась права.
Следующая неделя прошла в режиме абсолютного, пронзительного, норвежского
счастья.
Мы ездили на водопад, и я стояла под холодными брызгами, задрав голову вверх. Я
пыталась разглядеть, где кончается вода и начинается небо. Мы ходили в походы к леднику, где
воздух был такой чистый и холодный, что кружилась голова, а лёд отливал нереальным голубым
цветом. Мы сидели с удочками на берегу фьорда, и сын Ингрид, Эрик (мой ровесник), учил меня
различать форель и лосося. Мы забирались на смотровые площадки, откуда открывался вид сразу
на несколько фьордов, и я просто смотрела — часами, не в силах насмотреться.
Нанна, двадцатичетырехлетняя дочь Ингрид и по совместительству сестра-близнец
Эрика, высокая и темноволосая девушка (они с братом очень похожи, только у Нанны глаза —
голубые, а у Эрика — карие. Это называется «Разнояйцевые близнецы») , оказалась отличным
гидом. Она знала здесь каждый камень, каждую тропинку. Нанна рассказывала про викингов,
которые когда-то жили в этих фьордах, про то, как саамы перегоняли оленей через перевалы,
про то, почему вода в ледниках такая голубая. Она показывала мне съедобные грибы и ягоды,
учила отличать чернику от вороники, объясняла, почему нельзя срывать мох — он растет сто
лет.
Ингрид познакомила меня с местной кухней. Я пробовала настоящего норвежского
лосося — копченого, соленого, маринованного. Я ела оленину с брусничным соусом и удивлялась
необычному вкусу.
Я училась печь лефсе — картофельные лепешки-блины, которые Ингрид сворачивала с
маслом и корицей, и варить кашу из морошки, которую здесь называют «золотом севера».
Мы ездили на другой берег фьорда, в маленькие деревушки, где дома стоят прямо на
воде на сваях, а вместо заборов — сушилки для рыбы. Мы заходили в старые деревянные церкви,
которым по триста лет, и я вдыхала запах старого дерева и воска.
И каждый день я выходила на крыльцо и просто дышала. Воздух здесь был
невероятный — прозрачный, хрустальный, с легкой горчинкой от сосен и солёным привкусом от
фьорда, что придавало ему насыщенности. В Петербурге иногда я забываю, что значит дышать
полной грудью.
Иногда, вечером, когда дом затихал, а в окно лился холодный северный свет, я
ловила себя на том, что снова думаю о нём. О Филиппе.
О его взгляде. О том, как он искренне удивился, когда я показала ему «спасибо»
на языке жестов — подсмотренное в гугле, неумелое, но от души. О том, как он напечатал в
телефоне: «Откуда ты знаешь язык жестов?» — и я попыталась скрыть улыбку, но кажется,
безуспешно.