Ты слышишь меня?

Интересно, где он сейчас? Может, сидит в том же кафе, пьет свой американо?

Может, думает о чём-то своем? Может, вспоминает девушку с синими глазами и гнездом на

голове?

А может, и не вспоминает.

Позже, в тепле под одеялом, когда где-то внизу тихо переговариваются Ингрид и

отец, а где-то далеко плещется фьорд, я позволяю себе думать о нем. Только чуть-чуть. Совсем

немного.

Его руки были… красивыми. По-мужски. С длинными и ловкими пальцами с толстым,

серебряным кольцом на большом пальце. Когда он «всматривался» в мою речь, он просто положил

руки на кружку с кофе, и его пальцы лежали на керамике так красиво, что я засмотрелась. А

потом он написал что-то в телефоне, и я увидела, как двигаются эти пальцы — плавно, точно,

будто они живут своей жизнью.

Глухота… я думала об этом, тогда, перед встречей. Я испугалась. Не его, а себя.

Своей неловкости. Но её не было.

Он живет в мире, где нет звуков моей любимой музыки, шума фьорда или треска

поленьев в костре. И мне становится грустно. Но потом я вспоминаю его взгляд. И грусть

проходит.

Этот взгляд я тоже часто прокручиваю в голове.

Я привыкла, что на меня смотрят. В Петербурге парни провожают глазами так, будто

я мороженое, которое вот-вот растает, и надо успеть откусить кусок. Девушки же смотрят с

холодным восхищением и капелькой зависти — мол, «повезло же с фактурой». Я к своей внешности

отношусь спокойно — цвет волос, точеность фигуры или длина ресниц. Я выработала некий

иммунитет на таких персонажей, которым моя внешность не давала покоя. Парней я тотчас же

отшивала, а на завистливых курочек не обращала внимание (на сколько это было возможно).

Конфликты пыталась обходить стороной, но отстоять своё могла, так сказать, плавно, чтоб

человек вообще не понял что его только что обосрали. В бьюти-индустрии по другому никак,

увы. А я метила попасть намного выше, чем просто фотографии в онлайн-глянце.

Возвращаясь к Филиппу — он смотрел совсем иначе, чем я привыкла.

Он не раздевал меня глазами. Он не оценивал. Его внимание не было привычно

напускным, для публики. Он рассматривал так, будто я была книгой на незнакомом языке,

которую ему ужасно захотелось прочесть. Он смотрел внимательно, глубоко. Иногда, когда я

говорила, его взгляд опускался на мои губы, и это не было чем-то пошлым. Это было

необходимо. Он «слушал» меня. Но все равно, от этого взгляда бегали стаи мурашек. Я

чувствовала себя единственным человеком в комнате, хотя кафе было забито в вечер пятницы.

А может, я всё выдумала? Может, он на всех так смотрит? Я же не знаю, как ведут

себя глухие люди в обычной жизни — никогда не доводилось встречать. Скорей всего он со всеми

так — смотрит в глаза и на губы, потому что иначе он не поймет собеседника. Вдруг для него

это механика, а я уже романизирую на пустом месте?

Я злюсь на себя.

— Хватит, — шепчу я сама себе. — Я скоро уеду обратно в Петербург и, скорей

всего, мы больше никогда не встретимся.

Но сердце стучит глухо и часто, и перед глазами снова эти пальцы, сжимающие

кружку с кофе и зеленые глаза.

* * *

Я просыпаюсь помятой от ночных размышлений.

— Чёрт бы тебя побрал встретиться мне перед отпуском, где я планировала

отдохнуть с лихвой от сумасшедшей жизни, — рычу я в подушку, молотя кулаками матрас.

Я спускаюсь на кухню. Ингрид уже колдует у плиты, папа читает новости на

планшете, а Нанна и Эрик о чем-то спорят вполголоса на норвежском. Я слушаю их краем уха,

наливаю себе кофе и понимаю всё, что говорят в этом доме.

Странное чувство — понимать чужой язык как родной. Папа учил меня норвежскому с

детства. Сначала просто отдельные слова, потом сказки, потом мы смотрели мультики на

норвежском и обсуждали их. В школе я учила английский и немецкий, как все, а дома у нас был

свой, тайный язык — папин. Мама не возражала, наоборот — подшучивала, что скоро мы начнем

обсуждать её при ней, а она даже не поймет.

Теперь я сижу на кухне в Норвегии, пью кофе и понимаю, что Нанна утверждает,

будто Эрик вчера уснул в девять вечера, как пенсионер, а Эрик защищается и говорит, что

просто очень устал после похода на ледник. Я улыбаюсь в чашку.

Как ни странно, в этом доме русский понимают тоже все, но, когда доходит дело до

разговора, что я, что они — перескакиваем с языка на язык, поэтому общение у нас получается

на двух языках одновременно.

— Герда, — папа откладывает планшет, — Поступило предложение. Насколько я помню

из наших созвонов, ты хотела посмотреть настоящие норвежские горы. Те, куда туристы обычно

не ходят.

Я киваю, насторожившись.

— Нанна и Эрик собираются в небольшой поход на пару дней. В горы, к хижине,

которая принадлежала ещё деду Ингрид. Места там дикие, красивые. Хочешь с ними?

Я смотрю на этих двоих. Нанна улыбается во все тридцать два зуба, Эрик улыбается

и отводит взгляд.

Мне показалось, или у него уши покраснели?

— Если вы не против, — осторожно говорю я на норвежском.

— Нет, конечно, — Нанна пинает брата по ноге под столом. — Эрик у нас

ответственный, будет за тобой присматривать, как за хрустальной.

Эрик закатывает глаза на сестру, но молчит.

Через два часа мы грузим рюкзаки в старенький «Ленд Ровер» Эрика. Дорога петляет

вдоль фьорда, потом резко уходит вверх, в горы — серпантин, от которого у меня захватывает

дух. С одной стороны — скала, с другой — обрыв, и где-то далеко внизу блестит вода.

— Не боишься? — спрашивает Нанна с переднего сиденья.

— Еще чего, — отвечаю я.

Эрик усмехается. Я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида и думаю о том, какие

у него красивые глаза. Карие, тёплые, с золотыми крапинками. И правда очень похож на мать,

только в мужском варианте и не рыжий.

Машина остаётся на небольшой парковке у подножия. Дальше — пешком. Тропа идёт

вверх, петляет между валунами, ныряет в карликовые берёзки, выныривает на открытые

пространства, откуда видно всё сразу — фьорд, горы, небо.

Нанна идёт первая, насвистывает какой-то мотив, прыгает с камня на камень, как

горный кролик. Эрик держится рядом со мной, показывает, куда ставить ногу, где скользко, где

лучше придерживаться за выступ.