Страница 86 из 102
Я откладывала телефон и снова смотрела на башню. Огни мерцали. Город жил своей
жизнью. Где-то там, за тысячи километров отсюда, в промозглом питерском воздухе, ходил по
улицам мой глухой принц и, наверное, думал, что я его предала.
А я просто хотела, чтобы он был счастлив.
И не знала, как ему это доказать.
* * *
Утро началось в пять.
Париж ещё спал, укутанный в серую предрассветную дымку, когда я уже сидела в
кресле визажиста. В огромном лофте на окраине города, арендованном для съёмок, кипела жизнь
— ассистенты бегали с реквизитом, стилисты отпаривали наряды, фотограф Жан-Пьер, лысеющий
француз с вечно недовольным лицом, что-то резко выговаривал своему помощнику. Я смотрела в
зеркало, как на моём лице появляется макияж — яркий, драматичный, с акцентом на глаза.
Стрелки такие острые, что ими можно было резать. Тим постарался на славу.
Съёмка была важной. Очень. Французский Vogue — не та площадка, где можно
позволить себе расслабиться или допустить ошибку. Я повторяла это про себя как мантру, пока
мне укладывали волосы, пока затягивали шнурки корсета первого наряда, пока выдавали туфли на
такой высокой шпильке, что я всерьёз опасалась за свои лодыжки.
— Ты выглядишь как богиня, — Тим материализовался рядом с чашкой зелёного чая
для меня. Его вечно взлохмаченная голова и озорная улыбка были единственным островком
нормальности в этом хаосе. — Серьёзно. Жан-Пьер уже три раза сказал «magnifique», а он
обычно даже «bonjour» сквозь зубы цедит.
Я благодарно улыбнулась и взяла чай.
— Где Том?
— Общается с координатором площадки. Какие-то проблемы с освещением на крыше,
куда тебя потом потащат. Не волнуйся, он разрулит. Ты же знаешь Тома — он может договориться
даже с террористами.
Я хмыкнула. Это было правдой. Том обладал удивительной способностью решать
проблемы молча и эффективно, пока Тим создавал вокруг себя ураган из слов и эмоций.
Съёмка началась.
Первая локация — винтажная библиотека с высокими стеллажами и лестницами. Я
позировала в приталенном платье белого цвета, держа в руках старинную книгу, и пыталась
изображать загадочную отстранённость. Вспышки камеры слепили. Жан-Пьер командовал на смеси
французского и ломаного английского, и я угадывала его желания по интонации и жестам и
подсказкам близнецов.
— Поворот головы! Выше подбородок! Да, вот так! Не улыбаться — ты не на
деревенской ярмарке!
Я не улыбалась. Я вообще редко улыбалась в последнее время — так что с этой
частью проблем не было.
Вторая локация — лестница с коваными перилами. Третья — сад с фонтаном. К
полудню я сменила уже четыре наряда, три пары туфель и бессчётное количество выражений лица.
Спина ныла от корсета, ноги гудели, но я держалась. Это моя работа. Моя мечта. То, ради чего
я прошла через всё.
Тим и Том были рядом постоянно. Тим подносил воду, поправлял складки платья,
шептал ободряющие глупости на ухо. Том стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и
сканировал пространство взглядом — как телохранитель. Или как старший брат, которого у меня
никогда не было.
Четвёртая локация была на крыше.
Париж расстилался внизу — серые крыши, узкие улочки, шпили соборов. Вдалеке
виднелась Эйфелева башня, и я заставила себя не смотреть на неё. Не сейчас. Сейчас я
работаю.
Меня переодели в невероятной красоты голубое платье, усыпанное объемными цветами
и блестящими пайетками и оно очень выгодно подчёркивало цвет моих глаз. Волосы распущены,
добавлен объём. Я встала на отмеченную точку, приняла позу, и съёмка продолжилась. Ветер
трепал волосы, солнце било в глаза, но я держалась.
А потом случилось это.
Я должна была пройти по импровизированному подиуму на крыше — узкой дорожке,
выложенной светлыми плитами. Каблуки стучали по камню. Я шла, глядя вперёд, как умела —
подбородок выше, плечи расправлены, взгляд надменный. И вдруг...
Треск. Резкая боль в лодыжке. Потеря равновесия.
Каблук провалился в щель между плитами, и я полетела вперёд, выставив руки.
Колени ударились о камень. Ладони ободрала. Платье задралось, обнажая бёдра. На секунду
наступила звенящая тишина.
А потом я услышала кое-где противные смешки, кое-где возмущения, где-то изпуг.
Эта какофония разносилась со всех сторон. Ассистенты, стилисты, осветители —
все, кто был на крыше, смотрели на меня. Кто-то прикрывал рот рукой, кто-то откровенно
возмущался, тыча пальцем. Жан-Пьер выругался по-французски и бросил что-то резкое своему
помощнику, даже не взглянув на меня.
Я стояла на четвереньках посреди этого чёртова подиума, с ободранными коленями,
в платье за несколько тысяч евро, и чувствовала, как внутри что-то ломается.
Не гордость. Нет.
Что-то другое.
Я медленно поднялась. Сама. Отмахнулась от Тима, который бросился ко мне с
салфетками и встревоженным лицом. Отстранилась от Тома, который уже шёл в мою сторону с
каменным выражением лица. Я встала, поправила платье, одёрнула подол. Подняла подбородок.
И посмотрела на них.
На всех этих людей.
И вдруг поняла — с чудовищной, отрезвляющей ясностью — что стало со мной за
последние месяцы. Я стала мягкой. Уязвимой размазнёй.
Я влюбилась, растворилась в Филиппе, в его молчаливой нежности, в его руках,
которые обнимали меня по ночам. Я забыла, каков этот мир на самом деле. Мир моды. Мир, в
котором я хотела стать звездой.
Он жесток. Он безжалостен. Он сожрёт тебя и не подавится, если ты покажешь
слабость.
Где та Герда, которая входила в зал с высоко поднятой головой и смотрела на всех
свысока? Где та сталь в позвоночнике, которая позволяла мне выдерживать любые удары? Где моя
броня?
Я потеряла её. Сняла, как доспехи, и осталась голой перед хищниками.
— Перерыв пятнадцать минут, — бросил Жан-Пьер, даже не глядя на меня. — И
приведите её в порядок. У нас ещё три кадра.
Я молча прошла мимо хихикающих ассистенток, мимо стилиста, который пытался
скрыть улыбку, и скрылась в трейлере. Тим залетел следом, захлопнул дверь и начал
обрабатывать мои колени, причитая на смеси французского и русского. Я не слушала. Я смотрела
в зеркало на своё отражение и не узнавала себя.
С меня хватит.
* * *