Ты слышишь меня?

Глава 22

Герда

Мне всегда думалось, что расставание с любимым человеком должно растягивать

каждое мгновение. Как в кино: медленная музыка, дождь за окном, героиня сидит с чашкой

остывшего чая и смотрит в одну точку, а календарь перелистывает страницы. Красиво. Трагично.

Правильно. Как в «Сумерках».

В реальности всё оказалось не так красиво.

Первые дни без Филиппа в Норвегии пролетели как в тумане. Я не помню их толком —

только обрывки. Завтраки, которые я не ела. Прогулки между гор, где я шла, не разбирая

дороги, и папа молча шагал рядом, не задавая вопросов. Вечера на том самом деревянном

диване, где я сидела, укутавшись в вязаное покрывало, и смотрела на фьорд, не видя его

красоты. Всё внутри онемело.

А ночью я утыкалась лицом в подушку и плакала. Тихо, чтобы никто не слышал.

Слёзы текли сами собой, горячие, солёные, бесконечные. Я думала о нём. О его глазах в тот

момент на дорожке. О том, как он показывал: «Ты видишь во мне только то, что можно

исправить». И от этих мыслей становилось ещё больнее, потому что я не знала, как доказать

ему, что он неправ. Что я люблю его не за что-то, а просто потому что он — это он.

Я писала ему. Каждый день.

«Филипп, пожалуйста, давай поговорим».

«Я скучаю».

«Прости меня. Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя сломанным. Ты не сломанный.

Ты целый. Ты самый целый человек, которого я знаю».

Он не отвечал.

Я проверяла телефон каждые пять минут. Экран загорался — сердце подпрыгивало. Но

это были уведомления из соцсетей, письма от менеджеров, сообщения от Тима с дурацкими

стикерами. От Филиппа — ничего. Тишина. Та самая тишина, в которой он жил постоянно и

которую я теперь ощущала на своей шкуре.

Через неделю я улетела в Питер. Собрала чемодан, обняла папу, пообещала звонить

и села в самолёт. Когда колёса оторвались от земли, я почувствовала странное облегчение.

Может быть, там, в городе, где живёт он, всё наладится. Может быть, я увижу его случайно на

улице, и мы поговорим. Может быть, он прочитает мои сообщения и ответит.

Но Питер встретил меня сумасшедшим графиком.

Съёмки. Показы. Примерки. Переговоры. Я носилась по городу с утра до ночи, пила

кофе литрами, забывала обедать, засыпала в такси между локациями. Мой телефон разрывался от

звонков менеджеров, фотографов, стилистов. У меня просто не было времени думать. Не было

времени страдать. И это спасало.

Но даже в этой безумной круговерти он был со мной. Не физически — в мыслях. Я

ловила себя на том, что смотрю на витрину книжного магазина и думаю: «Ему бы понравилась эта

обложка». Проходила мимо кофейни и вспоминала, как он пьёт чёрный кофе с каплей холодной

воды. Видела мужчину со светлыми волосами в толпе — и сердце пропускало удар, хотя это был

не он.

А потом я улетела в Париж.

Тим и Том встретили меня в аэропорту Шарль-де-Голль с табличкой «Princesse» и

букетом красных роз. Тим тут же начал щебетать о планах, о том, какой потрясающий фотограф

нас ждёт, о лучших ресторанах, которые мы обязательно посетим. Том молча взял мой чемодан и

улыбнулся уголками губ.

И только когда мы сели в такси и поехали в отель, я осознала всю жестокую иронию

происходящего.

Я прилетела в самый романтичный город на планете с разбитым сердцем. Париж.

Город влюблённых. Город, куда приезжают делать предложения, праздновать годовщины,

целоваться на мостах и вешать замочки на перила. А я сидела в такси, смотрела на

проплывающие за окном Елисейские поля и чувствовала себя так, будто кто-то вырезал кусок из

моей груди и оставил там зияющую дыру.

Тим и Том, конечно, догадались, что что-то не так. Они не были глупыми. Тим пару

раз пытался аккуратно расспросить, но я отмахивалась, говорила, что устала, что много

работы, что всё в порядке. И они отступили. За что я была им благодарна. Том просто был

рядом — молчаливый, спокойный, надёжный. Он не лез с вопросами, но всегда оказывался

поблизости, когда мне нужно было молчаливое плечо.

Я сосредоточилась на работе. С головой ушла в съёмки, в примерки, в бесконечные

разъезды по городу. Парижский фотограф оказался гением — он снимал меня на фоне Монмартра, у

Сены, в Люксембургском саду. Я позировала, улыбалась, меняла наряды, и на несколько часов

мне становилось легче. Работа забирала всю меня без остатка, и это было спасением.

Но вечера...

Вечера были самыми трудными.

После съёмок я часто оставалась одна. Тим и Том уходили куда-то по своим делам —

у них в Париже были друзья, знакомые, какая-то своя жизнь. Я не навязывалась и отказывалась

от предложений пойти с ними. Я брала кофе, выходила на балкон отеля и смотрела на Эйфелеву

башню.

Она была прекрасна. Особенно когда зажигались огни — тысячи маленьких лампочек,

мерцающих в ночном небе, как рассыпанные бриллианты. Туристы внизу ахали, фотографировали,

обнимались, целовались. А я стояла, обхватив себя руками за плечи, и чувствовала, как к

горлу подступает ком.

Я скучала по нему.

Не по наследнику финансовой компании. Не по парню с психологической травмой.

Я скучала по своему принцу. По его улыбке — той самой, сдержанной, уголками губ,

от которой у меня всегда теплело внутри. По его невозмутимости — той самой, с которой он

стоял посреди толпы фотографов, хотя внутри у него была паника. По его рукам — сильным,

тёплым, которые обнимали меня по ночам, как будто я была самым ценным, что у него есть. По

его жестам — быстрым, точным, иногда смешным, когда он специально показывал что-то с

преувеличенной мимикой, чтобы рассмешить меня. По тому, как он заставлял меня заливаться

краской.

Я смотрела на Эйфелеву башню, и мне хотелось рыдать. Прямо там, на балконе,

глядя на этот чёртов романтичный город, который только усиливал мою боль.

Я писала Марку.

«Как он?»

«Всё так себе», — отвечал Марк. «Но не волнуйся. Он живой, работает, ест. Иногда

даже спит».

«Он спрашивал обо мне?»

Долгая пауза. Потом:

«Нет. Но это ничего не значит, Герда. Ты же знаешь его. Он упёртый».

Я знала. О, я слишком хорошо знала, какой он упёртый.

«Присмотри за ним, Марк. Пожалуйста».

«Присматриваю. Не дрейфь, Гер. Всё наладится».