Ты слышишь меня?

Глава 21

Герда

— Пап.

Я вышла на крыльцо, осторожно держа в руках чашку любимого горячего шоколада.

Молилась про себя, чтобы не пролить его, как в прошлый раз, когда из-за неожиданности все

содержимое оказалось на моих штанах. Папа сидел на деревянном диване, утопающем в подушках и

вязаных покрывалах — Ингрид обожала создавать уют в каждой детале. В воздухе пахло хвоей,

ночной прохладой и чем-то неуловимо родным.

— Иди ко мне.

Папа расставил руки, и я, не раздумывая, упала рядом с ним, укрывшись теплым

покрывалом. Он притянул меня ближе, и мы какое-то время просто молчали, глядя на звезды, на

луну, на фьорд, раскинувшийся внизу темной, величественной гладью. Холодные блики дрожали на

воде, отражая серебряный свет. Я вдохнула кристально чистый воздух гор и подумала о том, как

сильно скучала по этому. По этой тишине. По этому покою. По нему.

— У меня столько вопросов, что я не знаю, с чего начать, — вздохнул папа и

крепче обнял меня за плечи. — Как ты умудрилась выучить язык жестов за два месяца?

Я улыбнулась в чашку.

— Сначала дактильный алфавит. Каждый определенный жест — это буква. Сейчас в

приоритете я общаюсь именно так, — я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по

телу. — Но и много слов выучила. Самое сложное — отработка движений пальцев, мимика,

движение губ и корпуса. Это все очень важно. Без интонации лица жест может значить совсем

другое.

Папа покачал головой, и в его глазах я увидела искреннее восхищение.

— Ты такая молодец. Я так горжусь тобой. И твоей модельной карьерой, и твоим

стремлением. Мама бы тобой гордилась.

Он поцеловал меня в макушку, и у меня тут же защипало в глазах.

— У меня была огромная мотивация, — тихо сказала я, смаргивая подступившие

слезы.

— Ты любишь его?

Я посмотрела на звезды и улыбнулась.

— Да, пап.

— Хорошо. Я рад, когда радуешься ты. Это видно по твоим и его глазам. Как вы

смотрите друг на друга. Он хороший парень. Сложный, но хороший.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Потом набрала в грудь побольше воздуха.

— Пап.

— М?

— Кажется, есть шанс вернуть слух Филиппу. И чтобы он, соответственно,

заговорил.

Папа отстранился и нахмурился. Его брови сошлись на переносице, и я видела, как

в его голове уже закрутились шестеренки.

— В каком смысле?

Я рассказала ему все, что узнала от Филиппа. Про аварию. Про психологическую

травму. Про то, что физически его слух, скорее всего, в порядке — проблема глубже, в голове,

в том барьере, который мозг выстроил, чтобы защититься от ужасных событий прошлого.

Папа слушал молча, не перебивая, только пальцы его чуть сильнее сжались на моем

плече.

— Психологические барьеры можно преодолеть, — закончила я. — И он сможет

слышать. Снова. Я верю в это.

— Это же грандиозная новость, — выдохнул папа.

— Да, но есть одно но... — я замялась. — Это стоит очень дорого. Специалисты,

терапия, возможно, реабилитационные центры. Я не знаю точно, но...

Папа задумался на минуту. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, на темную воду

фьорда. Потом он произнес — тихо, но твердо:

— Знаешь, хоть даже я ничего не знал, но всё же чувствую вину перед Филиппом за

то, что случилось с ним. И ты правильно сделала, что рассказала мне.

— Ты поможешь, пап? — мой голос дрогнул, и я знала, что в глазах у меня сейчас

плещется отчаянная мольба.

Он повернулся ко мне, и его лицо смягчилось той самой улыбкой, которую я помнила

с детства. Улыбкой, которая говорила: «Я все решу, малыш».

— Конечно, помогу. Всем, чем смогу. Тем более у нас есть семейный психолог и

хороший друг, который может подсказать, в каком направлении двигаться в первую очередь. Он

специализируется на посттравматических расстройствах тоже. Думаю, он сможет дать дельный

совет.

Я не смогла больше сдерживаться. Слезы хлынули сами собой — горячие, быстрые,

соленые. Я уткнулась папе в грудь и разревелась, как в детстве, когда разбивала коленку или

теряла любимую игрушку. Только теперь все было по-настоящему. По-взрослому. Слёзы текли за

все пережитые трудности последнего месяца. За радость, что не одна в этих переживаниях. Что

есть кто-то, кто разделит со мной эту надежду — надежду на то, что жизнь Филиппа

по-настоящему может измениться к лучшему.

— Ох, милая... — папа гладил меня по волосам, и его рука была такой же теплой и

надежной, как всегда. — Скоро все будет хорошо. И мы выясним, что причитается Филиппу по

наследству. Завтра утром я позвоню своему юристу.

— Спасибо, пап, — прошептала я, вытирая слезы рукавом. — Ты не представляешь,

как много он значит для меня.

Папа улыбнулся и прижал меня к себе еще крепче.

— Представляю, малыш. Очень даже представляю.

Мы еще немного посидели в тишине, и я рассказала ему про съемки. Первые

серьезные, большие, с известным фотографом. Они начинаются через две недели, и я немного

нервничаю — все-таки это новый уровень. А потом я полечу в Париж. С Тимом и Томом. Они

помогут мне в поездке и на съемках, потому что родом оттуда и знают город как свои пять

пальцев. Еще будет пара городов в России — Москва, Волгоград, кажется. Контракт пока

обсуждается, но перспективы отличные.

Папа слушал с благоговением. Его глаза сияли, и я видела в них столько гордости,

что у меня снова защипало в носу.

— Ты окружила себя близнецами, — вдруг хмыкнул он, и в его голосе послышалась

теплая усмешка. — Сначала Нанна и Эрик, теперь Тим и Том. Это какая-то новая мода или твоя

личная фишка?

Я рассмеялась.

— Сама не знаю. Они просто... появляются в моей жизни. И я не жалуюсь. Тим и Том

— отличные ребята. Тим болтливый и энергичный, Том спокойный и рассудительный. Идеальный

баланс.

— Как Инь и Янь.

— Именно.

Мы еще немного поговорили, а потом папа зевнул, и я поняла, что ему пора

отдыхать. Я поцеловала его в щеку, поблагодарила еще раз и ушла в дом, оставляя его наедине

со звездами.

Внутри было тепло и тихо. Я поднялась по лестнице на второй этаж, в свою

спальню, в которой я ночевала в прошлую поездку. Комната была небольшая, но очень уютная —

деревянные стены, мягкий ковер на полу, большая кровать с горой подушек. И витражное окно.