Ты слышишь меня?

— Прости, — говорит он, и я читаю по губам. — Прости, Филипп. Ты очень похож на

свою маму. Очень. Но взгляд... взгляд у тебя отцовский. Я сразу узнал.

Я смотрю на него и не знаю, что ответить. Что чувствовать. Внутри снова этот

калейдоскоп — растерянность, недоверие, странное тепло от его объятий и одновременно глухая

стена там, где должны быть воспоминания о людях, на которых я, по его словам, так похож.

Герда подходит ближе и берет меня за руку. Ее пальцы прохладные, тонкие, но

хватка уверенная. Я сжимаю ее ладонь в ответ, словно она мой спасательный круг. Сбоку от нас

стоит Марк, подходит к Магнусу и жмет руку.

— Поехали домой, — говорит отец Герды, и в его глазах я вижу что-то похожее на

обещание. — Нам нужно о многом поговорить.

Я киваю. Мы идем к выходу из аэропорта, где нас уже ждет черный автомобиль.

Герда не отпускает мою руку. Марк идет чуть позади, деликатно делая вид, что рассматривает

архитектуру здания аэропорта.

Мы садимся в машину, и она мягко трогается с места. За окном проплывает

незнакомый город. Герда прижимается к моему плечу. Я смотрю на ее отца, сидящего на переднем

сиденье, на его отражение в зеркале заднего вида. Он иногда бросает на меня короткие взгляды

— все еще с тем же выражением, будто не верит, что я настоящий.

Что ждет меня впереди? Какие тайны скрывает прошлое, которого я не помню?

Я не знаю. Но рука Герды в моей руке — это единственное, что сейчас имеет

значение. Остальное... остальное мы узнаем. Вместе.

* * *

— Долго ты учился читать по губам?

Мы сидим в большой гостиной-кухне, расположившись за массивным прямоугольным

столом из темного дерева. Помещение светлое, просторное, с панорамными окнами, за которыми

уже сгущаются сумерки. Пахнет чем-то вкусным — Ингрид, мачеха Герды, приготовила ужин, и от

запаха запеченного мяса с травами у меня немного кружится голова.

Мы с Гердой сидим рядом. Она обнимает мою руку обеими ладонями, положив голову

мне на плечо — жест такой естественный, уже такой привычный, что я сам не замечаю, как

накрываю ее пальцы своей ладонью. По другую руку от меня расположился Марк. Напротив —

Магнус, отец Герды, его жена Ингрид и ее близнецы от первого брака. Нанна и Эрик.

Ингрид мне понравилась сразу. Добродушная, красивая рыжая женщина с мягкими

чертами лица и теплой улыбкой, от которой веет покоем. У нее на лице буквально написано: «Я

люблю весь этот мир».

Близнецы, Нанна и Эрик, — это что-то отдельное. Я никогда раньше не видел

разнополых близнецов, и это зрелище, честно говоря, немного выбивает из колеи. Одинаковые

черты лица, одинаковый разрез глаз, одинаковые ямочки на щеках — и при этом один явно

парень, а вторая девушка.

Природа — затейница. Но сложнее всего не это. Сложнее всего читать по их губам —

русский у обоих с явным, довольно сильным акцентом. Слова смазываются, губы двигаются

немного иначе, чем я привык, и мне приходится напрягаться, чтобы улавливать смысл.

Периодически я просто теряю нить и беспомощно смотрю на Герду, которая тут же переводит мне

короткими, четкими жестами.

Я беру телефон и печатаю ответ Магнусу:

«Все время, что был в детдоме, и немного в университете».

Показываю экран мужчине. Он читает, и его брови поднимаются.

— Впечатляет, — протягивает он с уважением. — Очень впечатляет.

Я пожимаю плечами. Для меня это не достижение — просто способ выживать в мире,

который не говорит на твоем языке.

— Вы что-то узнали в компании о случившемся с Филиппом и его семьей?

Марк сидит с виду расслабленно, даже вальяжно. Попивает чай из большой

керамической кружки, будто мы тут собрались на светский ужин. Но я слишком хорошо его знаю.

Шестеренки в его голове уже крутятся на полную мощность, перемалывая информацию. Он здесь не

как гость — он здесь как стратег.

Магнус переводит взгляд на Марка, и в его глазах мелькает что-то похожее на

уважение пополам с профессиональным интересом.

— Я так полагаю, что именно ты нашел первоначальную информацию?

Марк спокойно кивает, словно речь идет о прогнозе погоды, а не о моей

разрушенной жизни.

Магнус снимает очки и трет переносицу. Усталый жест. Тяжелый.

— Первое, что я узнал, — его голос звучит глухо, но я читаю по губам каждое

слово, — это то, что всё действительно было подстроено. И пока что все выяснения ведутся без

всеобщей огласки.

В его глазах вспыхивает такая злость, что мне на секунду становится не по себе.

Такой злостью можно выжигать асфальт. Плавить сталь. Уничтожать миры.

— И все происходило за моей спиной. Мне так жаль, мальчик мой. Если бы я только

знал...

Он замолкает, надевает очки обратно и смотрит на меня. В его взгляде — боль.

Настоящая, неприкрытая, обжигающая.

Я не знаю, что с ней делать. Я не помню этого человека. Не помню его связи с

моими родителями. Но его боль я чувствую — она слишком искренняя, чтобы быть фальшивой.

— И что будет дальше? — Марк ставит кружку на стол. — Филиппу должна

принадлежать половина компании. И виновных надо обличить и наказать по закону.

Я толкаю своей ногой ногу Марка под столом. Сильно.

Он поворачивается ко мне и показывает жестами, одновременно произнося губами:

«— А что, разве я не прав?»

«— Мне все это не нужно».

«— Еще как нужно».

«— Может дашь мне самому решить?»

Марк взъерошивает свою кудрявую копну — знакомый жест, означающий, что он

раздражен, но пытается сдержаться. Он замолкает, но по его лицу видно: он не согласен.

Просто не хочет спорить при всех.

— Мальчики, не ссорьтесь, — Ингрид мягко улыбается. Она смотрит на меня, потом

на Марка, потом снова на меня. — Филипп имеет право сам решать, что ему нужно, а что нет.

Я благодарно киваю ей.

— Но Марк прав в одном, — подает голос Нанна. Я поворачиваюсь к ней, стараясь

уловить движение ее губ. Акцент сбивает, но я цепляюсь за знакомые слова. — Нельзя оставлять

безнаказанным то, что случилось. Это несправедливо.

— Справедливость — сложная штука, — встревает Эрик, и мне приходится переводить

взгляд на него. Черт, когда они говорят по очереди, я еще успеваю, но когда начинают

перебивать друг друга — я теряюсь. — Иногда месть не приносит облегчения. Я понимаю Филиппа.