Ты слышишь меня?

Глава 20

Филипп

Я сижу в удобном кресле частного джета, принадлежащего финансовой компании отца

Герды, и смотрю на проплывающие в иллюминаторе облака. Мягкие, пушистые, они напоминают

взбитые сливки, и почему-то от этого зрелища становится спокойнее. Хотя спокойствие сейчас —

довольно относительное понятие с учётом того, что я никогда не летал.

После приема, когда страсти на балконе улеглись и мы оба немного пришли в себя,

Герда рассказала мне об идее отправиться к ее отцу и поговорить. Сначала я отнесся к этой

затее с изрядной долей скепсиса.

Какой во всем этом толк, если я все равно ничего не помню из жизни до аварии, от

слова «ничерта»?

Что это изменит? Прошлое — оно как отработанный материал. Его не вернешь, не

перепишешь, не проживешь заново.

Но она смотрела на меня своими невозможными синими глазами, в которых плескалась

надежда пополам с мольбой, и я сдался. Просто не смог сказать «нет». С этой девушкой вообще

трудно спорить — она умудряется побеждать перед началом битвы.

А может это только со мной так?

Напротив меня, свернувшись калачиком в кресле, дремлет моя принцесса. Она

укуталась в мягкий серый плед, поджала под себя ноги — туфли на шпильке давно сброшены и

валяются где-то под сиденьем. Ее волосы разметались по подушке, светлые пряди у лица чуть

растрепались, и она выглядит такой домашней, такой беззащитной во сне, что у меня щемит

где-то под ребрами.

На другой стороне самолета, какого-то лешего, сидит Марк. Мой лучший

друг-предатель. Я напоминаю ему об этом статусе при первом удобном случае — обычно

подкалываю при встрече или отправляю ехидные сообщения. Но он каждый раз, с абсолютно

невозмутимым лицом, тычет пальцем в сторону Герды, мол, все вопросы к ней. А с нее какой

спрос? Она умеет смотреть так, что любые претензии растворяются в воздухе, как утренний

туман. Так что Марк пока ходит в условных «предателях», но я уже почти простил его.

Теория, ради которой мы летим в Норвегию, звучит настолько абсурдно, что я до

сих пор не могу решить, смеяться мне или крутить пальцем у виска.

Я — наследник совладельца крупной финансовой компании? Серьезно? Я, человек,

который последние годы жил в съемной квартире, работал на обычной работе и единственное, чем

действительно владел — это ноутбук, старенькая машина и коллекция однотонных футболок? Я,

который не помнит лиц своих родителей, не помнит дома, в котором вырос, не помнит ничего,

кроме белого шума и обрывков нот в голове?

Авария была подстроена? Какой смысл все это ворошить?

Это похоже на сюжет дешевого романа: «Наследник империи потерял память, оглох и

влюбился в модель». Честное слово, если бы мне рассказали такое год назад, я бы покрутил

пальцем у виска и пошел дальше пить свой кофе.

И все же... что-то внутри меня — какое-то странное, глухое чувство, похожее на

эхо далекого колокола — говорит, что дыма без огня не бывает. Герда не из тех, кто верит в

сказки. Марк — тем более. Если они оба считают, что в этой истории есть зерно истины,

возможно, стоит хотя бы выслушать.

Я перевожу взгляд с облаков на спящую Герду. Ее лицо расслаблено, губы чуть

приоткрыты, ресницы подрагивают во сне. Интересно, что ей снится?

Я достаю телефон, открываю заметки и пишу:

«Ты спишь, а я смотрю на тебя и думаю, как мне повезло. Не знаю, что ждет нас

впереди. Не знаю, правда ли то, что рассказал Марк. Но знаю одно — пока ты рядом, все

остальное не имеет значения. Твой Филипп».

Потом открываю начатые заметки с текстами песен и дописываю тот самый текст,

который начал писать еще вначале наших отношений.

Сохраняю. Когда-нибудь покажу ей. Или не покажу. Просто иногда нужно записывать

то, что крутится в городе как маяк.

Самолет начинает снижение. За окном появляются очертания города — сначала

размытые, потом все более четкие. Дома, дороги, машины — все уменьшенное, игрушечное. Герда

просыпается, будто почувствовав и трет глаза, смотря на меня сонным взглядом и улыбается.

«— Прилетели?»

— показывает она.

«— Почти, поспи ещё»

.

Она мотает головой, потягивается и начинает собирать волосы в небрежный пучок.

Марк на другой стороне салона уже проснулся и смотрит в телефон, что-то печатая.

Через двадцать минут мы приземляемся. Я выхожу из самолета вслед за Гердой, и

нас тут же окутывает теплый воздух — здесь заметно теплее, чем было там, откуда мы вылетели.

В аэропорту нас встречает отец Герды.

Мужчина стоит чуть дальше от самолёта.

Статный, высокий, с военной выправкой. На вид — чуть за пятьдесят, но держится

так, будто ему нет и сорока. Темный костюм сидит на нем идеально, явно сшит на заказ. В

волосах — благородная седина, серебряными нитями пробравшаяся в некогда темную шевелюру.

Лицо волевое, с четкими линиями скул и подбородка, но глаза... глаза у него добрые. Теплые,

несмотря на общую строгость облика. Такие же как у Герды.

Он смотрит на меня. И его взгляд меняется.

Я вижу, как что-то происходит в его лице. На мгновение пробегает тень, а потом

сменяется чем-то глубоким, болезненным. Он смотрит на меня так, словно увидел призрак.

Словно перед ним стоит не живой человек, а воспоминание, внезапно обретшее плоть.

Герда подходит к нему первой, и он обнимает ее — крепко, по-отцовски, целует в

макушку. Они обмениваются парой слов, которых я не слышу, но вижу, как ее губы шевелятся:

«Папа».

Затем он поворачивается ко мне. Делает шаг. Еще один. Я стою на месте, не зная,

чего ожидать. Он останавливается в полуметре, вглядывается в мое лицо так пристально, что

мне становится немного не по себе. Его глаза сканируют мои черты — лоб, нос, подбородок, —

как будто он ищет в них что-то знакомое. И, судя по выражению его лица, находит.

А потом он делает то, чего я никак не ожидал.

Он обнимает меня. Очень крепко. Так, как обнимают родных после долгой разлуки.

Его руки сжимаются на моей спине, и я чувствую, как он вздрагивает — едва заметно, но я

чувствую. Я стою в его объятиях, растерянный, не зная, куда деть руки, и неуверенно

похлопываю его по спине в ответ.

Через несколько секунд он отстраняется, и я вижу, что его глаза блестят. Он

часто моргает и извиняющимся жестом прикладывает руку к груди.