Страница 65 из 102
произнесённого папиными губами, с этой интонацией, с этим узнаванием — мне становится не по
себе. Холодок пробегает по позвоночнику, оседая где-то в кончиках пальцев ледяными иголками.
— Герда, ты помнишь его?
Папа подаётся вперёд, ближе к камере, и его лицо на экране становится больше,
чётче, реальнее. Я вижу каждую морщинку в уголках глаз, каждую прожилку в радужке.
— Вы играли вместе в офисе. Он был твоим принцем.
Мир замирает.
Буквально. Звуки исчезают. Время останавливается. Я холодею и застываю — как
статуя, как фотография, как насекомое в янтаре, — потому что на меня накатывают
воспоминания. Не плавно, не постепенно, а лавиной. Обвалом. Они мелькают перед глазами —
быстрые, рваные, как старые киноплёнки, которые крутили когда-то.
Темноволосый мальчик. Серьёзный, не по годам взрослый взгляд. Руки, которые
держали мои, когда мы прятались под огромным столом в отцовском кабинете, накрывшись его
пиджаком, как одеялом.
Шёпот — «Ты будешь принцессой, а я принцем, и я спасу тебя от дракона». И смех.
Мой смех — звонкий, детский, счастливый.
Тот, чей тусклый образ впечатался в мою память как идеал. Как первая, ещё не
осознанная, но уже всепоглощающая мечта. Как эталон, с которым я потом — сама того не
понимая — сравнивала всех, кто приходил после.
— Не может быть.
Я прикрываю рот рукой. Ладонь дрожит. Губы под ней — тоже. Глаза наполняются
влагой.
— Что такое? Гер? — папин голос прорывается сквозь пелену воспоминаний. — Филипп
и вправду жив? Но как? Где он?
И вот тут я понимаю, что не имею ни малейшего понятия, как сказать ему правду.
Как произнести вслух то, что крутится у меня в голове последние несколько секунд. Как
объяснить, что мальчик, который был моим принцем, теперь — мой мужчина.
Тот, кто засыпал сегодня рядом со мной, уткнувшись носом в мои волосы. Тот, чьи
руки я чувствую на своей талии даже сейчас, когда он на другом конце города. Тот, кого я
люблю — так, как не любила никогда и никого.
— Мне больше всего интересно… — я делаю паузу, собираясь с мыслями. — Ты
действительно не знал, что Филипп выжил?
Папа смотрит на меня. Долго. Испытующе. А потом его плечи опускаются — тяжело,
устало, как будто он только что снял с себя невидимый груз, который нёс годами.
— Да. Это правда. — Его голос звучит глухо. — Иначе бы я забрал его к себе.
Моё сердце сжимается. От боли и от нежности. От искреннего, неподдельного
недоумения в его глазах. Он правда не знал. Правда думал, что все погибли. Правда скорбел о
них — и о мальчике, который когда-то играл с его дочерью в принца и принцессу.
И тогда я начинаю говорить.
Рассказываю ему всё. Всё, что узнала от Филиппа. Всё, что нарыл Марк. О
катастрофе, которая не была случайной. О документах, которые кто-то очень хотел скрыть. О
годах, проведённых Филиппом в детском доме, вдали от всех, кто мог бы ему помочь. О его
амнезии. О том, как он выживал — один, молча, неся в себе эту боль, как незаживающую рану.
Папа слушает. Не перебивает. Только иногда его пальцы сжимаются в кулак — и
снова расслабляются. Я вижу, как на его скулах ходят желваки, как он сглатывает, как его
глаза темнеют от гнева, от боли.
А потом я добиваю его.
— Мы с Филиппом встречаемся.
Тишина.
Папа смотрит на меня. Я смотрю на него. В динамиках потрескивает от плохого
соединения, но ни он, ни я этого не замечаем.
— Вот это да…
Он выдыхает эти слова — тихо, почти шёпотом. Как будто боится, что если скажет
громче, реальность рассыплется. В его глазах — шок. Но не тот шок, который я боялась
увидеть. Не осуждение. Не недоверие. Скорее — ошеломление человека, который только что
узнал, что мир устроен совсем не так, как он думал последние шестнадцать лет.
— Герда… — он проводит ладонью по лицу, словно пытаясь проснуться. — Я прилечу к
вам в ближайшее время. Как только появится свободное время.
Я усмехаюсь про себя. Знаю я это его «свободное время». Оно появляется примерно
с той же частотой, что и солнечные затмения. Папа — человек, который живёт работой, дышит
работой и, кажется, даже спит с открытым ноутбуком под подушкой.
— На самом деле… — я запинаюсь, подбирая слова. — Мне нужно ещё поговорить с
тобой кое о чём. Я попробую уговорить Филиппа поехать со мной. Взять отпуск на пару-тройку
дней. Прилететь к вам.
Папино лицо освещается. Буквально. Я вижу, как от моих слов что-то загорается в
его глазах — та самая искра, которую я помню с детства. Искра предвкушения. Искра «я всё
устрою, малыш, только скажи».
— Да, отлично! — он почти кричит, и его голос срывается от волнения. — Я всё
оплачу, на этот счёт не переживай. Как договоришься — сразу звони. Я отправлю за вами
самолёт. — Тараторит он.
— Спасибо, пап.
Я улыбаюсь. И впервые за этот разговор моя улыбка — настоящая. Не натянутая, не
вежливая, не маскирующая страх.
Далее я рассказываю ему о провальных пробах на показ мод. О том, как стояла
перед зеркалом в примерочной и чувствовала себя пустым местом. О вежливых улыбках и о
братьях, которые очень поддерживали меня весь день. О своей решимости устроиться на работу —
хоть куда-нибудь. Администратором. Официанткой. Да хоть уборщицей — лишь бы не сидеть на
месте и не грызть себя за очередной провал.
— Не вешай нос, малыш. — Папин голос становится мягким, обволакивающим — тем
самым, которым он утешал меня в детстве, когда я разбивала коленки или ссорилась с
подружками. — Они потеряли очень многое. Ещё найдутся те, кто увидит и оценит. Вот увидишь.
Я смущённо улыбаюсь и отвожу взгляд. Не потому что не верю ему. А потому что
верю — слишком сильно. И боюсь спугнуть эту веру.
В кадре появляются близнецы. Как всегда — внезапно, шумно, разрушая любую
интимность момента своим неугомонным присутствием. Они возникают по обе стороны от папы —
темноволосые, почти неотличимые друг от друга, если не считать различие полов.
— Привет, звезда! — кричит Нанна по-норвежски, и её голос звенит от восторга.
— Привет, красавица! — вторит второй, перебивая сестру и получая за это локтем в
бок.
— Вау! Привет! Как вы?
Они начинают рассказывать что-то наперебой — быстро, сбивчиво, перескакивая с