Ты слышишь меня?

Глава 16

Герда

— Привет, пап!

Я улыбаюсь в камеру, и в маленьком окошке в углу экрана моё простуженное лицо

кажется чужим — смесь волнения и болезни, которая не заставила себя ждать после ночных

танцев. Классика жанра.

Ближе к обеду я отправила Филиппа домой — болеть синхронно как-то не хотелось.

Он, конечно, упирался, рассказывал про свой железный иммунитет, порывался героически за мной

ухаживать, но я заверила, что всё для лечения дома есть, а ему лучше выспаться перед рабочей

неделей.

На самом деле мне просто срочно нужно было поговорить с папой и окончательно

расставить все точки над i.

Прошёл всего месяц с моего отъезда, а я уже чувствую, как внутри что-то ноет —

тихо, настойчиво, как старая рана, которая никогда не заживёт до конца. Я скучаю. По нему.

По Ингрид. По близнецам. По норвежским горам, которые в это время года, наверное, уже

начинают зеленеть у подножия, но всё ещё хранят снежные шапки на вершинах. По воздуху,

который там пахнет хвоей, солью фьорда.

— Привет, малыш! — папа машет рукой — широко, по-медвежьи, как всегда машет,

когда рад меня видеть. Его лицо на экране чуть размыто из-за плохого соединения, но я всё

равно различаю каждую морщинку, каждую чёрточку, которую знаю наизусть.

Сбоку от него появляется Ингрид. Её добродушная улыбка — та самая, которой она

встречала меня каждый раз, когда я спускалась на кухню по утрам, — на секунду ослабляет

узел, затянувшийся где-то в груди. Она кладёт руку папе на плечо и смотрит в камеру с тем

особенным выражением, которое у неё появляется только когда она видит меня. Смесь

материнской нежности и лёгкой тревоги.

— Гер, ты заболела? — спрашивает она, хмуря брови.

— А, да… это, небольшая простуда, не волнуйся. — Ингрид посмотрела на меня с

сомнением.

— Я правда в порядке. — Уверяю её я.

— Ну ладно. — Сдалась она.

— Пап, мне нужно серьёзно с тобой поговорить.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их взвесить. Раньше, чем внутренний цензор

успевает шепнуть: «Может, не сейчас? Может, подготовь его сначала? Может, давай ты ещё

немного посидишь и посмотришь, как он улыбается, прежде чем стирать эту улыбку с его лица?»

Но я уже сказала. И обратной дороги нет.

Я беру свою любимую пивную кружку — ту самую, тяжёлую, стеклянную, с

выгравированным гербом какого-то несуществующего баронства, которую я стащила из отцовского

кабинета ещё в подростковом возрасте, — и делаю большой глоток чая с лимоном и мёдом. Он

прокатывается по горлу, оставляя после себя исцеляющее тепло и иллюзию смелости. Как будто

глоток чая может подготовить тебя к разговору, который, возможно, изменит всё.

— У тебя всё хорошо? — Ингрид опять подаётся вперёд, и её голос звучит

взволнованно, почти испуганно. Такое чувство, как будто ждёт, что я сейчас сообщу о

смертельной болезни, незапланированной беременности или решении бросить всё и уехать на

Тибет искать просветление.

— Да, всё нормально, я… просто… кое-что узнала.

Ингрид смотрит на меня ещё секунду — ту самую долгую, изучающую, за которую она,

кажется, успевает прочитать все мои мысли и страхи, — потом кивает. Она наклоняется к папе,

целует его в висок — нежно, почти благоговейно, как она всегда это делает, когда хочет

поддержать его молча, — и выходит из кадра. Я слышу её удаляющиеся шаги и мягкий щелчок

закрывающейся двери.

Мы остаёмся вдвоём.

— Что ты узнала?

Папин голос звучит ровно, но я слишком хорошо его знаю, чтобы не заметить лёгкое

напряжение, появившееся в уголках глаз. Он уже чувствует — разговор будет не из приятных.

— Пап, ты помнишь, кто был твоим совладельцем в «Axioma Global» шестнадцать лет

назад?

Сначала он чуть напрягается. Совсем незаметно — если не знать, куда смотреть. Но

я знаю. Я всю жизнь смотрела на него и училась читать по лицу, как по открытой книге. Потом

он снимает очки в тонкой золотой оправе, которые надевает только за работой за компьютером и

откладывает их в сторону.

Он вздыхает.

Тяжело, устало, как будто весь груз последних шестнадцати лет разом опустился

ему на плечи. Его пальцы тянутся к переносице и начинают её растирать — медленно, методично,

словно пытаясь стереть невидимую грязь.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать. И что-то мне подсказывает, что это не

то, что я хочу услышать. Его губы уже начинают формировать слова — наверное, какие-то

уклончивые, осторожные, те самые, которыми он обычно отгораживается от неудобных тем, — и я

иду ва-банк.

— Ты знаешь, почему погиб Роман Орловский?

Я не дышу.

Буквально. Воздух застревает где-то на полпути к лёгким, и я сижу, глядя в

экран, и жду. Секунда. Вторая. Третья. Тишина в динамиках такая густая, что её, кажется,

можно резать ножом и намазывать на хлеб.

— Много же ты узнала, малыш.

Его голос звучит глухо. Устало. И в этом «малыш» — вся моя жизнь. Вся моя

маленькая, защищённая, оберегаемая от бурь жизнь, которую он строил для меня годами.

— Да, Орловский был одним из акционеров и совладельцем вместе со мной. И он

погиб в автокатастрофе. Вместе со всей своей семьёй.

Каждое слово даётся ему с трудом. Я вижу это по тому, как напрягаются желваки на

скулах, как он сглатывает между предложениями, как его пальцы, всё ещё лежащие на столе,

чуть подрагивают. Последняя фраза — про семью — звучит так, будто он выдавливает её из себя

по капле, как яд из раны.

— Но он был не просто партнёром. — Папа поднимает глаза на камеру, и в них то,

что я видела всего однажды. Боль. Настоящая, неприкрытая, всё ещё живая, хотя прошло почти

два десятилетия. — Он был моим хорошим другом. И тогда… это стало для меня большим ударом.

Как и для всей компании.

Он замолкает. Я жду. Даю ему время.

— Ты ошибаешься в том, что погибла вся семья.

Папа смотрит на меня. Сначала — с недоверием. Потом — с сомнением, которое

медленно, как утренний туман, сменяется чем-то ещё. Чем-то похожим на робкую, ещё не

осмелившуюся расцвести надежду.

— В каком смысле?

— Сын Романа Орловского ещё жив.

— Филипп?!

Его голос взлетает на полтона выше, и я чувствую, как от звука этого имени —