Страница 66 из 102
темы на тему и хохоча над собственными шутками. Работа. Учёба. Новая собака соседей, которая
стащила у них мяч и не отдавала целый час.
Я смеюсь. И внутри у меня разливается тепло — медленно, густо, как горячий
шоколад в холодный день. Оно заполняет все пустоты, все трещинки, все те места, которые ещё
час назад ныли от тоски и неуверенности.
Если поездка состоится…
Я смотрю на этот хаос в кадре — на папу, который пытается утихомирить близнецов
и одновременно не сводит с меня тёплого, чуть влажного взгляда, на Ингрид, которая вернулась
и теперь стоит в дверях, скрестив руки на груди и улыбаясь этой сцене, на близнецов, которые
всё ещё что-то кричат, перебивая друг друга, — и чувствую, как что-то внутри меня
расправляется. Как будто я всё это время ходила сжавшись в комок, а теперь наконец могу
выдохнуть и занять собой всё положенное мне пространство.
Если поездка состоится, это будут самые лучшие дни в моей жизни.
Я уверена.
* * *
— Я поговорила с папой.
Слова вылетают в трубку и повисают там, в невидимом пространстве между мной и
Марком. Я слышу, как на том конце что-то шуршит — кажется, он откладывает ручку или
перекладывает бумаги, — и потом наступает небольшая пауза. Та самая, которая бывает, когда
человек осознаёт услышанное и пытается подобрать правильную реакцию.
— И-и-и?
Он тянет это «и» с той особенной интонацией, которая у него появляется только
когда он предвкушает что-то интересное. Журналистская привычка — не показывать нетерпение,
но я успела его изучить, чтобы не заметить, как он уже мысленно потирает руки в ожидании
деталей.
— Он не знал.
Я делаю паузу. Не для драматического эффекта — хотя, признаюсь, немного и для
него тоже.
Просто мне всё ещё нужно время, чтобы переварить это самой. Чтобы принять как
факт: мой отец шестнадцать лет жил с мыслью, что семья его лучшего друга погибла полностью.
И всё это время где-то там, в сотнях километров от него, рос мальчик, который когда-то играл
со мной под огромным дубовым столом в его кабинете.
— И сказал, что забрал бы Филиппа к нам.
Тишина. Марк молчит, и я почти физически чувствую, как в его голове крутятся
шестерёнки, перерабатывая информацию. Он всегда так делает — замолкает на несколько секунд,
чтобы разложить всё по полочкам, а потом выдаёт что-то, от чего у меня либо отвисает
челюсть, либо хочется запустить в него чем-нибудь тяжёлым.
— И ещё кое-что, — продолжаю я, пока он не успел вставить свою реплику. — Мы
когда-то с Филиппом были знакомы. В детстве. Играли в офисе наших отцов. Знаешь…
Я запинаюсь. Не потому что не знаю, что сказать. А потому что то, что я
собираюсь произнести, звучит настолько нелепо и одновременно настолько правильно, что у меня
самой до сих пор мурашки по коже от этой мысли.
— Я смутно помню его лицо. Как будто смотришь на старую фотографию, которая
выцвела на солнце — вроде узнаёшь очертания, но детали ускользают. Но какие-то отдельные
черты… — я прикрываю глаза, вызывая в памяти тот самый образ. Темноволосый мальчик.
Серьёзный зеленый взгляд. Тонкие пальцы, сжимающие игрушечный меч. — Они мне очень хорошо
запомнились. Впечатались куда-то глубоко, на самый край подсознания, и сидели там все эти
годы, как семена, которые ждали своего часа, чтобы прорасти.
Я открываю глаза и делаю глубокий вдох.
— Он был моим принцем, Марк. Можешь себе представить? Моим принцем. А я — его
принцессой. Мы прятались под столом в папином кабинете, накрывались его пиджаком, как
одеялом, и он обещал спасти меня от дракона. И вот, спустя столько лет…
— Так, стоп, погоди. — Голос Марка врывается в мои воспоминания, резкий и
взволнованный. — У меня сейчас мозг взорвётся.
Он молчит. Я считаю про себя. Долю секунды, за которую он, видимо, пытается
собрать разлетевшиеся осколки своей картины мира обратно в единое целое.
— Я в шоке. — Его голос звучит так, будто он только что увидел призрака. — Вы
что? Но… э-э-э?
Я смеюсь. Негромко, но искренне. Его растерянность — это именно то, что мне
сейчас нужно. Потому что она зеркалит мою собственную. Ту самую, с которой я сидела перед
экраном ноутбука, глядя на отца и пытаясь осознать, что Вселенная только что сыграла со мной
самую изящную шутку в моей жизни.
— Да, у меня такая же примерно реакция была. — Я всё ещё улыбаюсь, и мой голос
звучит теплее, чем минуту назад.
Марк выдыхает со свистом, как будто всё это время не дышал.
— И что теперь?
Я собираюсь с мыслями. Это важный момент. Тот самый, ради которого я,
собственно, и позвонила.
— Я хочу отвезти Филиппа к папе. Чтобы он поговорил с ним. Папа сам этого очень
хочет — ты бы видел его лицо, когда я сказала, что Филипп жив. У него там целая гамма эмоций
была: шок, боль, надежда, чувство вины… Всё в одном флаконе. Наши отцы были хорошими
друзьями, Марк. Настоящими. И папа…
Я замолкаю, подбирая слова.
— Ему нужно это. Увидеть сына своего друга. Убедиться, что с ним всё в порядке.
Что он выжил и вырос. Я не могу ему в этом отказать. Да и Филиппу, мне кажется, это тоже
нужно. Просто он пока этого не понимает.
— В Норвегию?
В голосе Марка звучит что-то среднее между удивлением и настороженностью.
— Да-а-а. — Я растягиваю это «да» с той самой интонацией, с которой говорят о
чём-то одновременно пугающем и манящем. — В Норвегию. К горам, фьордам.
Я делаю паузу. Потому что сейчас — самое сложное.
— И ещё кое-что. Я хочу кое-что узнать там. Меня натолкнул на это Филипп.
Я перевожу дыхание.
— И… я хотела спросить. Если всё сложится, если Филипп согласится поехать… ты
можешь полететь с нами?
— Я? — В его голосе столько неподдельного недоумения, что я почти вижу, как он
тычет пальцем себе в грудь, хотя в комнате никого нет.
— У тебя что, проблемы с пониманием речи? — Мой голос звучит ехидно, но
по-доброму.
— У меня проблем нет. — Он фыркает. — Но ты не забыла, о чём мы договаривались?
Я вздыхаю. Тяжело. Потому что да, я помню. Прекрасно помню.
— Мне нужно рассказать Филиппу всё, что я узнал, — продолжает Марк, и его голос
теряет шутливые нотки, становясь серьёзным. Таким, каким он говорит только о действительно