Ты слышишь меня?

Глава 15

Герда

Не сказать, что я сошла с ума, — значит расписаться в собственной карточке

вменяемости. А я давно уже не уверена, что имею на неё хоть какое-то право. Особенно теперь.

Особенно рядом с ним.

Во всём виноват парень, который сейчас поглощает горячую пиццу, сидя напротив

меня на барном стуле. Его мокрые после душа волосы падают на лоб небрежными прядями, с

кончиков всё ещё срываются редкие капли и исчезают где-то в ткани растянутой домашней

футболки. Он ест сосредоточенно, почти благоговейно, как будто эта пицца — первая еда в его

жизни, и я невольно улыбаюсь, глядя на то, как он прикрывает глаза от удовольствия,

откусывая очередной кусок.

Мы приняли вместе душ. Вернее, это громко сказано — «приняли». Сначала был душ,

потом — его руки на моей талии, потом — мои ладони, упирающиеся в мокрый кафель, и вода,

которая то ли смывала, то ли, наоборот, закрепляла что-то важное между нами. А потом —

домофонный звонок, и Филипп, даже не смыв до конца пену с плеч, рванул открывать дверь нашей

еде, оставляя за собой цепочку мокрых следов на ламинате. Я смотрела на эти следы и

чувствовала, как внутри что-то сжимается.

Время. Я потеряла его где-то между его прикосновениями и своим дыханием. Сейчас,

наверное, около часа ночи. А может, два. А может, никакого времени вообще не существует,

когда он рядом. Мои внутренние часы всегда летят слишком быстро в его присутствии — в этом

немом, бессловесном счастье, которое заполняет меня до краёв и всё равно остаётся голодным.

Я смотрю на него. Он не замечает. Он слишком увлечён пиццей, и это почему-то

трогает меня больше, чем любые слова. Запиваю чаем — обжигающе-горячим, — и произношу, пока

он не видит моего лица:

— Я люблю тебя.

Тихо. Одними губами, которые всё ещё помнят вкус его губ. С придыханием, в

котором больше воздуха, чем звука.

И странное дело. Только произнеся это вслух — пусть даже в пустоту, пусть даже в

чашку с остывающим чаем, — слова начали обретать смысл. Форму. Вес. Истину. Они больше не

были просто набором букв, которые крутились в голове последние недели. Они стали правдой.

Моей правдой. Той, от которой не спрячешься за иронией или притворным безразличием.

Но ему я пока не скажу.

Почему? Я и сама до конца не понимаю. Копаюсь в себе, как в старом сундуке с

вещами, которые давно пора выбросить, но рука не поднимается. Есть в этом какое-то ядовитое,

липкое ощущение: если скажу — он потеряет интерес. Исчезнет та магия недосказанности,

которая сейчас искрит между нами, как оголённый провод под дождём. Или другая мысль — ещё

более назойливая, ещё более трусливая: так я попытаюсь привязать его к себе. Навяжусь. Стану

той самой приставучей девчонкой, от которой хочется сбежать на край света, забрав паспорт и

зубную щётку.

Я хочу, чтобы он сам это сказал. Когда-нибудь. Без моей подсказки, без моего «я

первая, теперь твоя очередь». Просто потому, что почувствует то же, что и я. И не сможет

молчать.

Герда, тебе мало того, что он уже сделал и написал за всё это время?

Мало того, как он смотрит на тебя, когда думает, что я не вижу?

Нет. Не мало.

Но это может быть всего лишь наваждением. Сексуальным влечением, которое путает

карты и выдаёт желаемое за действительное. Или чем-то ещё — тем, чему я пока не могу

подобрать название и потому боюсь доверять. Надо подождать.

Надо дать времени сделать свою работу — ту самую, которую оно делает лучше

всего: обнажить правду, содрав с неё всю шелуху гормонов и эндорфинов.

Раньше я слишком часто сталкивалась с притворным интересом.

Я слишком боюсь очередной лжи.

Я откусываю горячий треугольник, сложенный пополам, чтобы начинка не выпадала.

Сыр тянется за моими губами длинной нитью, и я улыбаюсь. Ммм… блаженство. Кажется, я не ела

пиццу целую вечность. А может, с тех пор как моя жизнь превратилась в бесконечную череду

проб, прослушиваний, отказов и пустых обещаний.

Сегодня был очередной сокрушительный провал.

Теперь надо искать работу. В срочном порядке. Деньги тают, как мартовский снег

на солнце, а сбережений у меня — кот наплакал. Но сейчас, глядя на Филиппа, который доедает

последний кусок и облизывает пальцы с видом абсолютного, незамутненного удовольствия, я

думаю: к чёрту. К чёрту прослушивания, к чёрту отказы, к чёрту завтрашний день. Есть только

этот момент. Эта кухня. Эта пицца. И он.

Я перевожу взгляд за его спину — на окно. И замечаю, как по стеклу начинают

стекать первые, ещё робкие капли. Одна. Вторая. Потом чаще, увереннее, как будто небо

наконец решилось и теперь не может остановиться. Я тыкаю в плечо Филиппа и говорю:

— Пошли на улицу?

Филипп ловит мой взгляд. Поворачивается к окну, смотрит несколько секунд, потом

разворачивается обратно и тыкает пальцем себе по макушке как бы говоря: «Там же дождь».

— Ну и что? — я пожимаю плечами, и в моём голосе прорезается та самая упрямая

нотка. — Я люблю дождь. Он пахнет свободой. И детством.

Он смотрит на меня. Изучающе. В его глазах тёплая усмешка. Потом он пожимает

плечами — мол, с сумасшедшими не спорят, — и показывает большой палец, мол: «Пошли».

Я вскакиваю с барного стула, высвобождая подсушенные волосы из полотенца. Хватаю

с вешалки первое, что попадается под руку: любимое бежевое вязаное платье по фигуре с

длинными рукавами и юбкой по колено. На ноги — белые кроссовки. Шнурки не завязываю, просто

запихиваю внутрь, чтобы не болтались.

Филипп одевается с той же скоростью. Его движения — экономные, точные, без

лишней суеты. Чёрное худи, которое сидит на нём как влитое и делает его похожим на ночного

хищника, вышедшего на охоту. Широкие черные джинсы и кеды — он натягивает их стоя, даже не

развязывая.

Мы переглядываемся и он натягивает на голову капюшон. В его глазах вспыхивает

огонёк, который появляется, когда тихий и нежный Филипп отступает на второй план, уступая

место другому. Тому, кто берёт, а не просит. Тому, кто дышит мне в затылок и заставляет

сердце биться чаще.

Он распахивает дверь, и мы вылетаем на лестничную клетку. Вниз по ступенькам —

не идя, а почти летя, перепрыгивая через две, через три, рискуя подвернуть лодыжку и смеясь