Ты слышишь меня?

«Наверное, да». — Я снова пожимаю плечами, сам не до конца уверенный в этом

ответе. Или просто не привыкший думать о таких возможностях всерьёз.

Мой взгляд невольно опускается ниже — туда, где одеяло уже не скрывает всего.

Остатки нашей близости всё ещё заметны на простынях. Герда, проследив за моим взглядом, тоже

видит это — и в одно мгновение заливается краской.

И в этот момент я не хочу думать ни о чём. Ни решать, ни анализировать, ни

строить планы на будущее. Хочется только притянуть её обратно к себе, зарыться лицом в её

волосы и заново раствориться в ней. Потому что в такие моменты — когда она так смущается,

такая живая и настоящая, такая моя — я готов молиться на неё.

Но внезапно Герда начинает буквально выталкивать меня с кровати — её ладони

упираются мне в грудь, и она толкает, явно решив срочно сменить постельное бельё. Я

поднимаюсь, упираясь руками в бока, и наблюдаю за сменой эмоций на её лице. Это целый

спектакль: восхитительное смущение от моего обнажённого вида, растерянность от того, как

самой выбраться из-под одеяла, и одновременно отчаянные попытки придумать, как при всём этом

ещё и справиться с простынями…

Я бы и дальше наблюдал за этой невыносимо завораживающей картиной — за тем, как

на её лице сменяются эмоции, быстрее, чем кадры в кино, — но моя совесть отвешивает мне

мощный пинок.

Найдя свои чёрные боксеры на полу, я натягиваю их и показываю пальцем на её

грудь, а потом на себя, жестом спрашивая: «Где найти тебе футболку?»

— А… э… в комоде за твоей спиной. Второй ящик сверху. Можно любую.

Я киваю и разворачиваюсь к комоду. Выдвинув указанный ящик, я хмурюсь — и тут же

уголки моих губ ползут вверх. Медленно, коварно, предвкушающе. Я подцепляю указательным

пальцем маленький и невесомый чёрный кусочек кружевной ткани и разворачиваюсь к Герде,

демонстрируя находку.

Специально ли я это сделал, чтобы снова вогнать её в краску? Ну а вы как

думаете?

И мой план срабатывает на раз-два.

— Ох, чёрт, я… я… третий ящик…

Я качаю головой, улыбаясь — широко, открыто, по-мальчишески, — и кладу трусики

обратно. Закрываю ящик, открываю нужный. Достаю белую футболку, подхожу к кровати и жестом

показываю, чтобы она подняла руки. Она слушается, чуть смущаясь. Я надеваю на неё футболку

(на ней, конечно же, диснеевские принцессы — куда же без них) и быстро целую в губы.

Коротко, но достаточно, чтобы снова увидеть этот румянец.

Она смущённо улыбается и приступает к раздербаниванию кровати — сдёргивает

простыню, комкает её, бросает на пол.

Я решаю, что моя помощь здесь будет лишней — только мешаться под ногами, — и иду

на кухню.

Я ищу кружки и нажимаю на кнопку на кофемашине.

Открываю холодильник и, оценив его сиротливое содержимое понимаю, что перекуса

нам не светит. Возвращаюсь в комнату за телефоном — надо что-то заказать.

Герда уже стелет чистое бельё. Простыня взлетает в воздух и опускается ровно,

без единой складки. Я замираю в дверях, прислонившись плечом к косяку, и просто смотрю. На

неё. На то, как она движется. На то, как ткань ложится под её руками. И в груди разливается

тепло.

Преодолев почти парализующее оцепенение, я отлипаю от дверного косяка и подхожу

к тумбочке. Беру телефон, чувствуя, как пальцы всё ещё слегка дрожат — то ли от

перенапряжения, то ли от той гремучей смеси нежности и желания, что до сих пор бурлит в

крови. Набирая текст, подхожу ближе к Герде и в какой-то момент, улучив паузу между её

размахиваниями простынёй, аккуратно тыкаю пальцем в плечо. Она оборачивается — волосы

растрёпаны, щёки всё ещё розовые, глаза блестят, — и я протягиваю ей телефон.

«Я посмотрю, какой ресторан может доставлять еду в одиннадцать вечера, и закажу

перекус. Ты не против?»

Принцесса читает и показывает с той самой трогательной мольбой: «Да,

пожалуйста!»

Я беззвучно смеюсь — грудь дёргается, плечи вздрагивают и ухожу на кухню.

Опускаюсь на высокий барный стул напротив окна, за которым раскинулся ночной Питер. Открываю

приложение доставки и начинаю листать — пиццерии, суши, бургеры, что-то азиатское…

Большинство уже закрыто или не везёт в этот район. Найдя хоть какую-то работающую

забегаловку с приемлемым рейтингом, оформляю заказ, оплачиваю, откладываю телефон и просто

смотрю в окно. Стекло чуть запотело от тепла кухни, и огни города расплываются в нём,

становятся размытыми, тягучими, как мои собственные мысли.

Сейчас всё отлично. Больше, чем отлично. Наш секс был… восхитителен — это слово

даже близко не передаёт того, что я пережил. Каждое её движение, каждый изгиб, каждое

прикосновение — это была как самая совершенная картина для художника, который всю жизнь

искал свой единственный шедевр и наконец нашёл. Я до сих пор ощущаю пальцами и каждым

сантиметром своей кожи её мраморную гладкость — только не холодную, а тёплую, живую,

отзывчивую. Я ловил каждую мурашку, что пробегала по её телу, — губами, языком, кончиками

пальцев. Я утопал в ощущениях и визуале каждую секунду, каждую чёртову долю секунды. Я

видел, как она хочет меня — до дрожи, до сбитого дыхания. Как нуждается в моих

прикосновениях, в моём языке, в моих зубах на своей шее. Как от нетерпения её ресницы

колыхались — мелко, часто, словно крылья пойманной бабочки, — а бёдра сжимались вокруг меня,

притягивая ближе и глубже.

Когда я коснулся пальцами набухшего бугорка между её ног и почувствовал,

насколько она мокрая — горячая, скользкая, готовая, — моя грудь разгорелась до предела. До

белого каления. До такого жара, что, казалось, ещё немного — и кожа начнёт плавиться.

Эта неловкая и застенчивая просьба открыть защиту зубами… Боже. Я был в экстазе.

В чистом, незамутнённом, животном экстазе от того, как она это сказала — прикусив губу, с

румянцем, разлившимся от щёк до груди, но с вызовом в глазах. От того, как смотрела на меня,

пока я выполнял эту просьбу. От того, как её зрачки расширились, когда я разорвал фольгу.

Первые ощущения внутри неё подарили мне полёт в стратосферу. Такой резкий, такой

головокружительный взлёт, что я на секунду потерял связь с реальностью. Её тело, принимающее