Ты слышишь меня?

Глава 14

Филипп

Полумрак в комнате стоит густой, почти осязаемый, словно темноту можно потрогать

руками, зачерпнуть ладонью. Тепло, ещё не успевшее выветриться после всего, что между нами

было, обволакивает кожу, смешиваясь с любимым цветочным запахом — тем самым, что въелся в

подушки, в простыни, в мои мысли и кожу.

Её прикосновения, едва ощутимые, тягучие, как растопленный воск, — скользят по

моей груди, оставляя за собой невидимые, но вечные следы.

Я пропал.

Окончательно и бесповоротно.

Мысли рассыпаются, как песок сквозь пальцы, не успевая складываться в слова — ни

в те, что я мог бы написать, ни в те, что мог бы произнести, если бы умел. Нет тех слов,

чтобы описать всё, что я пережил за эти часы. И то, что переживаю сейчас, лёжа с ней в одной

постели, чувствуя её дыхание на своей коже.

Я подложил под спину две подушки, устроив голову на мягком изголовье и обнимаю

Герду, позволяя её голове, мягкой и тёплой тяжестью, покоиться у меня на груди, прямо над

сердцем, которое до сих пор не может успокоиться. Поворачиваюсь к ней, касаясь губами её

растрёпанных волос, и медленно, жадно вбираю их аромат — слой за слоем, нота за нотой, как

дегустатор, пробующий редкое вино. Искусственный, едва сладковатый запах духов — что-то

цветочное, нежное — переплетается с настоящим, тёплым, едва уловимым запахом её кожи. Воздух

вокруг нас уже не принадлежит нам по отдельности. Он наполнен общей, густой смесью —

пьянящей и терпкой, как само чувство, что поселилось между нами и отказывается уходить.

Герда задумчиво проводит пальцами по моей груди. Теперь в её движениях нет

прежней требовательности, той жадной, отчаянной спешки, что владела ею недавно. Только

мягкость и осторожная внимательность. Кончики её пальцев скользят по линиям татуировки — по

тёмным ветвям, что оплетают плечи и грудь, по разбросанным нотам, словно она пытается

прочесть их, как зашифрованный текст, как карту, ведущую к тому, что я прячу глубоко внутри.

Я чувствую каждое касание слишком остро — как будто кожа стала тоньше,

прозрачнее и между её пальцами и моими нервами больше нет никаких преград.

Она слегка поворачивается ко мне, и её волосы рассыпаются по подушке и

перетекают на моё плечо тёплыми и живыми волнами. Её взгляд всё ещё немного затуманен — то

ли усталостью, то ли отголосками пережитого, но в нём горит тихая нежность.

Я провожу рукой по её мягкой щеке костяшками пальцев и наклоняюсь, чтобы

поцеловать любимые губы.

Поцелуй получается трепетным и мимолётным — одно биение сердца, и он уже

растаял. Герда отклоняется, тянется опять, коротко целует и спрашивает:

— Что означают эти линии? И ноты… — спрашивает она, вновь проводя пальцем по

одному из изгибов, словно запоминая его форму.

Я на секунду закрываю глаза. Слишком много внутри. Слишком плотное, почти

невыносимое ощущение — словно грудная клетка стала мала для всего, что в ней сейчас

происходит.

Тянусь к телефону, лежащему на тумбочке, и быстро печатаю, чувствуя, как её

взгляд остаётся на мне.

Пока я пишу, она склоняется ниже и оставляет влажные поцелуи, касаясь каждой

ноты на моей груди.

Одна за другой.

Чёрт… это выбивает из равновесия. Это пробивает все щиты. Это заставляет пальцы

дрожать, набирая текст.

Я передаю ей телефон. Она приподнимается на локте, и это движение открывает

соблазнительную грудь, подсвеченную тёплым светом лампы. Она начинает читать, а я стараюсь

взять себя в руки.

«Когда-то давно… до аварии… я играл на фортепиано. Музыка была смыслом моей

жизни. Единственным, что имело значение и что я помню. Я мог сидеть часами. Терялся во

времени. В звуках. Это было… единственное место, где всё обретало смысл. Где я был собой».

Пальцы Герды снова касаются моей груди, но теперь в этих прикосновениях

появляется другая глубина — словно она чувствует не кожу, а что-то под ней. Что-то, что я

прятал годами.

Я сглатываю вязкую слюну и продолжаю печатать. С каждой секундой держать себя

становится сложнее — из-за её близости, из-за её дыхания на моей коже, из-за того, как всё

внутри откликается на неё.

«А потом я оглох. В один момент мир стал немым. И я решил… оставить музыку на

себе. Набить на коже, чтобы окончательно не потерять. Чтобы она всегда была со мной. И ещё я

оставляю её на бумаге. В текстах. Это всё, что у меня осталось».

Она поднимает глаза. И в них нет жалости — той липкой, снисходительной,

унизительной жалости, которую я ненавижу больше всего. Только тёплое и глубокое понимание.

Её пальцы снова проходят по линиям, очерчивают каждую ноту — мягче, бережнее,

словно она касается чего-то хрупкого и важного внутри меня. Чего-то, что я сам боялся

трогать.

Герда придвигается ближе под одеялом, её лоб касается моей шеи, дыхание

выравнивается, становится спокойным, размеренным, тёплым. А я просто лежу, впитывая это

ощущение. Когда ты нужен. Когда тебя действительно чувствуют. Когда ты не пустое место и не

«бедный глухой мальчик».

— Ты произнёс моё имя… после… когда…

Я напрягаюсь. Мышцы живота каменеют. Значит, это было не игрой разгорячённого

сознания. Я действительно это сделал. Я медленно выдыхаю и беру телефон.

«На самом деле у меня не повреждены слух и голосовые связки. Физически всё в

порядке. Всё чисто на психологическом уровне. Думаю… иногда я просто что-то произношу

неосознанно. Когда эмоции берут верх. Когда я перестаю контролировать».

Глаза Герды округляются, становятся огромными.

— То есть… есть шанс, что ты снова сможешь слышать и говорить?

Она резко оживляется, поворачиваясь ко мне всем телом. Волны её волос

рассыпаются по плечам и моей груди — щекотно, легко. Я невольно улыбаюсь, глядя на это

искреннее, чистое воодушевление, и пожимаю плечами.

«По всей видимости, это возможно. Но для этого нужны регулярные терапии, дорогие

специалисты, процедуры… массажи или что-то подобное. Я не вдавался в детали. Не было

смысла».

Она читает, и её лицо чуть хмурится — между бровей появляется та самая

складочка, которую мне хочется разгладить большим пальцем.

— То есть всё упирается только в деньги?