Ты слышишь меня?

Моё тело мгновенно откликается. Я сжимаю в кулаке его волосы на затылке и его

плечо у шеи, впиваюсь ногтями в кожу, задыхаясь от накрывающей волны ощущений — острых,

новых, ошеломляющих.

Он замирает.

Смотрит в мои глаза. Внимательно. Дает время привыкнуть.

Я киваю.

И в следующий момент он резко подаётся вперёд — до конца, одним глубоким,

уверенным движением, — и меня пронзает жгучая, неожиданная боль. Я сжимаюсь вся, до кончиков

пальцев, выдыхаю сквозь сжатые зубы, теряюсь на секунду в этом ощущении — остром,

разрывающем, непривычном. Он остается во мне, целуя ключицы долгими и влажными касаниями.

Его рука нежно касается моего лица, гладит по щеке, убирает волосы со лба — успокаивает,

удерживает здесь, рядом с ним, не даёт провалиться в панику.

И постепенно боль начинает отступать. Растворяться. Уступать место чему-то

новому, непривычному, но тянущему, притягательному — как магнит, от которого невозможно

оторваться.

Он начинает двигаться. Очень медленно, не сводя с меня взгляда. Его глаза всё

так же внимательны, всё так же сосредоточены — будто он считывает каждое моё ощущение,

каждую тень эмоции на лице, каждый микроскопический вздох.

Я начинаю расслабляться. Тело подстраивается, принимает, отвечает ему навстречу,

учится этому новому, неизведанному ритму.

И тогда он постепенно ускоряется. Его движения становятся глубже, увереннее,

размашистее. Я подхватываю этот ритм, поддаюсь ему, позволяю унести себя — как волны уносит

в открытое море.

Его губы накрывают мои, стирая остатки боли, страха, сомнений, всего того, что

было между нами до этого момента.

И в какой-то момент я понимаю: всё исчезло.

Нет ни прошлого, ни будущего, ни вопросов без ответов. Есть только это ощущение.

Это движение. Этот мужчина. Эта густая, обволакивающая, пульсирующая близость.

И вдруг — ясное, почти оглушающее осознание, от которого перехватывает горло:

лучше не могло быть. Ни с кем. Нигде. Никогда.

Когда я чувствую, как Филипп становится всё более несдержанным, как его движения

теряют контроль, становятся резче, глубже, отрывистее, как его дыхание превращается в

хриплое, рваное рычание — он достигает предела. Его тело напрягается, каменеет, мышцы на

спине под моими ладонями становятся стальными, и сквозь глухой, гортанный звук, похожий на

сдержанный рык, который рождается где-то глубоко в его груди и вырывается наружу помимо

воли, я слышу — чётко, ясно, невероятно:

— Герда…