Ты слышишь меня?

прошивает током. Он действительно горячий. Почти обжигающий. И от этого внутри становится

ещё жарче, теснее, плотнее, как будто пространство между нашими телами исчезает,

схлопывается, перестаёт существовать.

Я чувствую его ладони. Сначала на талии — пальцы слегка сжимаются, будто

проверяя, настоящая ли я, здесь ли, не приснилась ли ему. Затем выше. Медленно. Мучительно

медленно. Он проводит руками по моим рёбрам, оставляя за собой тёплый, покалывающий след, от

которого дыхание сбивается, становится рваным, поверхностным.

Каждое его движение — будто ответ на невысказанный вопрос. Будто он слышит меня

без слов. Читает по дрожи, по тому, как я выгибаюсь навстречу, по тому, как мои пальцы

впиваются в его плечи.

Он касается губами набухшего соска и это прикосновение заставляет меня выгнуться

ему навстречу всем телом, оторваться от кровати, прижаться к нему так близко, как только

возможно. Его пальцы медленно скользят вдоль талии — и от этого по телу пробегает дрожь,

которую невозможно остановить, невозможно скрыть, невозможно сдержать. Он не спешит. И в

этой мучительной, выверенной неспешности есть что-то сводящее с ума, что-то, от чего хочется

кричать и плакать одновременно.

Я тянусь к нему, к его джинсам. Пальцы чуть дрожат — то ли от волнения, то ли от

переполняющего желания, — но я всё равно нахожу пуговицу, расстёгиваю её, слышу, как звенит

молния. Он будто только этого и ждал — перехватывает движение, заканчивает за меня, резко,

нетерпеливо, сбрасывая джинсы на пол.

И вот между нами остаётся ещё меньше преград.

Я обвиваю его поясницу ногами, притягивая ближе, вжимая в себя. Инстинктивно, не

думая. И в этот момент я чувствую его — его напряжение, его желание, твёрдое и горячее,

прижатое к моему уже влажному месту, — и это выбивает из меня шумный, прерывистый выдох,

похожий на всхлип.

Филипп тут же реагирует.

Он застывает — всего на долю секунды, но я чувствую эту паузу каждой клеточкой.

Он будто считывает меня: каждый выдох, каждый трепет ресниц, каждое непроизвольное движение

бёдер навстречу. Как учёный, заворожённый редким феноменом. А потом его взгляд темнеет,

становится пристальным, жадным — и он начинает двигаться. Медленно, тягуче, проходя своей

твёрдостью именно там, где я уже пульсирую от нетерпения. Трение отзывается во мне волной

острого, невыносимого удовольствия, и пальцы сами собой сжимаются, комкая простыню в кулак.

И именно это его заводит. Именно это сводит его с ума. Он действительно

угадывает, куда нужно коснуться, чтобы я потеряла остатки контроля, чтобы я перестала

думать, чтобы остались только ощущения.

И тут он встаёт — резко, одним движением, — и показывает указательный палец, как

бы говоря: «Я сейчас приду».

Он уходит в прихожую, и эти полминуты тянутся бесконечно, растягиваются в

резиновую вечность, оставляя меня одну. С разогретым, пульсирующим телом, с припухшими от

поцелуев губами, со сбитым, рваным дыханием. Я слышу, как что-то шуршит и каждая секунда

этого ожидания отзывается внизу живота тупой, ноющей пульсацией.

Когда он возвращается, в его руке блестит маленький фольгированный квадратик. Я

инстинктивно, почти невзначай, прикрываюсь рукой, но в голове вдруг вспыхивает неожиданное,

дерзкое, почти бесстыдное желание. То, от которого щёки заливаются краской ещё до того, как

я успеваю его озвучить.

— Возьми упаковку в рот и открой зубами, — говорю я, прикусывая губу, чувствуя,

как от собственной смелости внутри всё сжимается и разгорается ещё сильнее, ещё жарче.

Филипп приподнимает одну бровь — в его глазах мелькает опасный, игривый огонёк,

и с лёгкой, едва заметной ухмылкой он выполняет просьбу. Фольга тихо шуршит у него между

зубами и в этом есть что-то хищное, первобытное, играющее на самых тонких, самых натянутых

нервах.

Он возвращается ко мне, снова ложась сверху и припадает к моей груди губами.

Я чувствую, как его рука скользит по моему животу. Медленно. Растягивая каждое

мгновение, каждую секунду. Его пальцы оставляют за собой покалывающий след, опускаясь ниже,

к краю белья, туда, где кожа становится особенно чувствительной. Моё дыхание становится

тяжёлым, прерывистым, грудь поднимается чаще, и в голове только одна мысль —

одна-единственная, пульсирующая, навязчивая: почувствовать его ещё ближе. Ещё глубже. Везде.

Он слегка приподнимает край трусиков — и касается набухшего от возбуждения

бугорка и от первого же кругового движения меня будто пронзает разрядом молнии. Я вздрагиваю

всем телом, тихо выдыхаю, не в силах удержать звук — что-то среднее между стоном и всхлипом.

Он двигается медленно, точно, выверенно, будто читает меня как открытую книгу — и попадает в

каждую строчку, о которой я даже не успеваю подумать.

Я вижу, как Филипп закрывает глаза. Его лицо напрягается, желваки ходят, брови

сведены к переносице — будто он сам проживает каждую мою реакцию, будто каждое моё движение

отзывается в нём эхом. В его дыхании появляется тяжесть, сдержанность, хрипотца — как будто

он из последних сил, на пределе возможностей удерживает себя от того, чтобы не сорваться.

Он снимает с меня последнюю преграду — тонкую полоску белья и воздух касается

разгорячённой, влажной кожи, усиливая каждое ощущение, делая его острее, ярче. Затем

избавляется от своих чёрных боксеров — резко, нетерпеливо, отбрасывая их в ту же темноту,

куда улетела моя юбка. Встаёт на колени передо мной, и в его движениях появляется что-то

откровенно хищное, демонстративное. Он разрывает фольгу зубами — резко, с тихим треском, —

надевает защиту. Медленно. Не отрывая от меня взгляда. Смотрит прямо в глаза, и в этом

взгляде — вызов, вопрос и обещание одновременно.

Я тихо хихикаю — нервно, срывающимся смехом, — то ли от напряжения, скрутившего

всё внутри, то ли от переполняющих эмоций, от того, насколько увиденное красиво и сводящее с

ума.

Он возвращается ко мне — ложится сверху, прижимая своим весом. Таким приятным.

Таким уверенным. Я любуюсь перекатами мышц под кожей, за татуировками, ходящими волнами по

его накаченной груди и в следующий момент я ощущаю, как наши тела начинают соединяться,

сходиться в одной точке, заполняя меня.