Ты слышишь меня?

И тут же меня накрывает волнение. А вдруг ему не понравится? А вдруг я сделаю что-то не

так? Вдруг он увидит меня какой-то не такой и разочаруется?

Господи…

котелок, остановись. Выключись. Дай мне хотя бы минуту тишины.

Я уже на грани того, чтобы отступить, спрятаться, передумать, свернуться в

клубок и притвориться, что ничего не было. Филипп, видимо, замечает мое беспокойное

мельтешение. Его правая рука плавно, без резких движений, ложится на мое колено, как тихий

сигнал: я здесь. Я с тобой. Я никуда не ухожу. Я опускаю взгляд на его пальцы, где

серебряное кольцо ловит свет уличных фонарей и отбрасывает крошечные блики.

Поддавшись внезапному, инстинктивному порыву, я беру его руку в свои, подношу к

лицу и прижимаюсь щекой к его ладони, закрывая глаза. Тепло. Такое нужное, такое ласковое,

такое… безопасное.

В груди медленно разливается густое и обволакивающее спокойствие — как теплый

мед, который заполняет все трещины и пустоты. И в этом тепле вдруг становится кристально

ясно, без единой тени сомнения: всё это уже давно больше, чем просто физическое влечение.

Больше, чем страсть.

Больше, чем любопытство.

Я открываю глаза, когда машина уже замедляется, переходя на плавный ход. Мы

подъезжаем к моему дому. И хотя внутри уже нет сомнений, волнение всё равно поднимается

новой волной — тихой, но настойчивой, как прибой.

Филипп паркуется у тротуара, глушит мотор, и внезапная тишина в салоне кажется

оглушительной. Он поворачивается ко мне, и его взгляд… В нем столько томности, смешанной с

мягкой, обезоруживающей нежностью, что я на секунду теряюсь и забываю, как дышать, как

моргать, как существовать в этом мире.

Он кивает на дверь подъезда.

Я выпускаю его руку — неохотно, медленно, пальцы соскальзывают с его ладони. Я

беру сумку и выхожу из машины.

Холодный питерский воздух касается разгоряченной кожи, возвращая в реальность,

остужая мысли. Филипп блокирует машину, раздается короткий, приглушенный сигнал, и подходит

ко мне, снова берет за руку — как будто так и должно быть, как будто иначе быть не может.

В прихожей я скидываю босоножки и тихо стону от удовольствия, когда босые ступни

касаются прохладного пола. Он приятно остужает разгоряченные подошвы и расшатанные нервы.

Филипп снимает кеды, не развязывая, просто наступая на пятки, и почему-то мне

безумно нравится эта его небрежная манера. Я киваю в сторону ванной, пытаясь собрать остатки

самообладания в кулак.

— Чувствуй себя как дома. Я-я сейчас принесу тебе чистое полотенце.

Он кивает. Затем снимает балахон через голову одним резким, отточенным

движением, и на долю секунды голубая футболка под ним задирается, обнажая полоску кожи.

И я замираю. Машинально прикусываю щеку изнутри, чувствуя металлический привкус.

Подтянутый, рельефный живот, V-образные линии по бокам, уходящие под пояс черных джинсов, —

четкие, будто прорисованные углем, они исчезают под грубой тканью, дразня воображение.

Дыхание перехватывает. Кислород вдруг становится вязким и тяжелым.

Я буквально заставляю себя отвести взгляд, собрать остатки самообладания,

рассыпающиеся, как песок сквозь пальцы, но краем глаза замечаю, что футболка чуть съехала в

сторону, и на груди мелькают черные линии. Татуировки?..

Почему-то это удивляет меня сильнее, чем должно. Сильнее, чем рельефный живот.

Сильнее, чем все его прикосновения за вечер.

Филипп ловит мой взгляд, поправляет футболку и улыбается — чуть хитро,

вызывающе, уголками губ. Затем он подмигивает — медленно, лениво, как будто у него в запасе

вечность — и, не говоря ни слова, скрывается за дверью ванной. А я остаюсь в прихожей,

медленно стягивая джинсовку с плеч, чувствуя, как кожа под ней будто оживает, начинает

дышать, и пытаюсь понять, что делать дальше, лишь бы отвлечься от того, как буквально

расплываюсь, таю изнутри, превращаюсь в лужицу теплого воска.

Я прохожу на кухню на ватных, непослушных ногах и заглядываю в холодильник — со

всеми событиями последних дней я совсем забыла и о магазинах, и о еде, будто это перестало

иметь значение, будто тело больше не нуждалось в подпитке.

Закрывая почти пустой холодильник, я слышу, как открывается дверь ванной, и на пороге кухни

появляется Филипп… в одних джинсах… без футболки… небрежно крутя в руке телефон. Я отхожу

чуть назад и прижимаюсь к подоконнику бедрами. Я хватаюсь за него обеими руками, как за

спасательный круг, как за последнюю опору в этом мире, который вдруг перевернулся с ног на

голову.

Мама дорогая, что происходит? Почему у меня

ощущение, что я сейчас потеряю равновесие и провалюсь сквозь землю, растворюсь в этом

линолеуме?

Взъерошенные светлые волосы еще чуть влажные после умывания, по подкаченной

груди лениво стекают капли воды, прокладывая тонкие, блестящие дорожки вниз, к животу, к

этим чертовым V-образным линиям. А выражение лица такое, будто он уже знает, как меня добить

— медленно, со вкусом, смакуя каждую секунду моего замешательства, а я вроде как и не

против.

Но самое завораживающее, самое гипнотическое — татуировка: несколько черных

ветвей-линий, переплетающихся, сплетающихся в сложный, растительный узор, обрамляющий грудь

и плечи.

И ноты… несколько разных музыкальных нот, как будто подвешенных на этих линиях,

как на невидимой струне его тела. Словно его душа проступает сквозь кожу чернилами.

Филипп что-то печатает на телефоне, его большие пальцы двигаются быстро и

уверенно, а потом он медленно подходит ко мне, выставив экран вперед, как щит и как

приглашение одновременно.

«Полотенце».

— А, да, точно, прости, я… я… забыла. Сейчас… — не успеваю я договорить, утопая

в плохо скрываемых растерянности и возбуждении, как вдруг оказываюсь попой на подоконнике,

зажатая между прохладным стеклом и обжигающим и влажным твердым телом этого мужчины. Он

стоит между моих разведенных ног, нависая надо мной, поставив руки на подоконник по бокам от

моих бедер. Он смотрит сверху вниз, и от этого его челка снова сползает на глаза, делая

взгляд еще темнее, еще глубже, еще опаснее.

Не выдержав этого напряжения, этого визуального поединка, я поднимаю руку и