Страница 52 из 102
внутри меня каждый мускул, стягивает всё внутри в один тугой, пульсирующий узел, и я
теряюсь, не понимая, что делать дальше. Рядом с ним я забываю обо всем, что хотела сказать
или сделать, все слова испаряются, как лужи на солнце. Но такое оцепенение длится ровно до
того момента, пока я не привыкаю к его присутствию, пока не вспоминаю, как дышать в его поле
зрения.
Филипп поворачивается ко мне всем корпусом — разворот плеч, медленный, тяжелый,
как движение тектонической плиты, — и перехватывает мою руку. Уверенно, но без грубости, он
усаживает меня боком на свои колени, и я чувствую, как подо мной напрягаются мышцы его
бедер. Одна его ладонь ложится на талию, чуть сильнее, чем того требует простое удержание
равновесия, и пальцы скользят по голым участкам спины там, где заканчивается ткань топа. От
этого прикосновения по коже пробегает горячая, колючая дрожь — не как от холода, а как от
электрического разряда, который ищет выход. Вторая рука ложится сбоку на мою шею, туда, где
кожа особенно тонкая и чувствительная, где бьется пульс, и большой палец замирает прямо на
артерии.
Я чувствую его запах — привычный, уже ставший родным, — свежесть с теплой, едва
уловимой ноткой апельсиновой цедры. И мне хочется раствориться в нем без остатка. Утонуть.
Забыть обо всем, что случилось за этот бесконечный день. Хочу, чтобы реальность схлопнулась
до размеров этой комнаты, до расстояния между нашими лицами, до этой густой тишины, которая
уже стала частью меня самой — частью нас.
Филипп наклоняется ближе, и его дыхание касается моей щеки прежде, чем он сам.
Он ведет кончиком носа по скуле — медленно, почти нарочито медленно, с той мучительной
неторопливостью, от которой внутри все переворачивается. Скользит к уху, задевая мочку, и я
слышу, как он глубоко, жадно, почти по-звериному втягивает мой запах и издает звук — низкий,
гортанный, вибрирующий где-то в его груди. Темный стон, который заставляет тепло разливаться
от груди к животу, медленно, вязко, как патока. Я начинаю мелко, почти бессознательно ёрзать
на его коленях, пытаясь унять нарастающее, трудно сдерживаемое возбуждение, которое
скручивается внизу живота тугим, пульсирующим узлом.
Филипп убирает руку с моей шеи — я физически ощущаю потерю этого тепла — и
достает телефон из кармана толстовки. Экран вспыхивает, высвечивая короткое:
«Пошли отсюда».
Я читаю и киваю. Просто дергаю головой вверх-вниз, потому что голос отказывается
подчиняться. А потом произношу раньше, чем успеваю поймать слова за хвост:
— Ты можешь остаться сегодня со мной?
Я уверена, что Филипп прочитал на моем лице всё: и решимость, и страх, и это
липкое, неуютное волнение, от которого дрожат пальцы. Но уже плевать. Слово не воробей. Уже
все сказано.
«Если ты этого хочешь — да».
Я уверенно киваю и встаю с его колен, чувствуя, как прохладный воздух мгновенно
остужает те места, где только что было его тепло.
* * *
Я смотрю на проплывающие мимо огни вечернего Петербурга. Невольно закусываю губу
изнутри, пытаясь унять хаотичный, лихорадочный поток мыслей, который кружится в голове, как
стая испуганных птиц. Они сталкиваются, путаются, нарастают снежным комом, и от этого гула
не спрятаться, не отмахнуться.
Уму непостижимо.
Сам факт того, что нас свел случай — или не случай? — что наши отцы когда-то
сидели за одним столом и делили одну компанию… Всё это звучит как чей-то жестокий,
выверенный до последней запятой сценарий. Но слишком уж реальный.
И это моя реальность.
И я пока не имею ни малейшего понятия, что с этим всем делать и как реагировать.
В глубине сознания, робко и неуверенно, прокрадывается мысль о судьбе. Не сказать, чтобы я
когда-то верила в нее на полном серьезе — скорее, отмахивалась, как от дешевой романтической
выдумки.
Но сейчас… сейчас эта выдумка дышит мне в затылок.
Завтра же позвоню папе.
Обязательно. Первым делом. Мне нужно услышать всё от него — без
недосказанностей, без полунамеков, без этих трусливых «я не хотел тебя расстраивать».
Чистую, голую правду.
Но теперь есть другой вопрос. Самый главный из всех, и он перевешивает всё
остальное: как отреагирует Филипп, когда узнает, что мой отец, возможно, причастен ко всему,
что случилось с ним? К аварии. К смерти родителей. К детскому дому. К глухоте. Я даже не
хочу пытаться додумать эту мысль до конца. Она слишком тяжелая, слишком колючая. Я словно
обхожу ее стороной внутри себя, делая вид, что мне показалось, что это просто тень, просто
игра воображения.
Я поворачиваю голову к Филиппу. Он ведет машину спокойно — одна рука лениво
лежит на руле, вторая покоится на бедре. Взгляд устремлен вперед, лицо расслабленное,
умиротворенное, словно он не ведет машину по ночному городу, а плывет по течению медленной,
тихой реки.
В этом спокойствии есть что-то заразительное, почти гипнотическое. Оно проникает
в меня, оседает где-то под ребрами и на секунду дарит обманчивое ощущение, что всё
действительно будет хорошо. Что он поймет. В конце концов… тогда я была ребенком. Я же не
виновата, верно?
Может, это звучит не слишком по-взрослому, но это правда. Дети не должны
отвечать за поступки родителей.
Никогда не должны.
Такими мыслями я допускаю, что мой папа действительно мог приложить руку к
аварии, и от этого осознания к горлу подступает тошнота — густая, отвратительная. Я пытаюсь
отвлечь себя, рассматривая мужчину рядом: линия скул, острая, будто вырезанная резцом, тень
от ресниц на щеках, серьга блестит в ухе, пальцы, лежащие на руле, — длинные, уверенные, с
чуть напряженными костяшками. И вспоминаю, как эта рука лежала у меня на шее…
По спине и затылку мгновенно пробегают мурашки. Я резко отворачиваюсь к окну,
сминая пальцами атласную юбку, будто пытаясь заземлиться, удержаться в реальности.
Я хочу Филиппа.
Эта мысль приходит как волна. Тёплая, густая, постепенная. Она накрывает с
головой, заполняет все пустоты, вытесняет все страхи. Хочу почувствовать его везде, на
каждом сантиметре своего тела, раствориться в нем без остатка, впитать в себя хотя бы часть
его души, его тишины, его покоя…