Ты слышишь меня?

— И вот мы подходим к самому интересному. Большинство акционеров настаивали на

глобальных, агрессивных изменениях. Они считали, что только так можно вывести компанию к

росту, а не утянуть ее на дно.

— Но Роман Орловский был против, — складываю я два и два, и в горле пересыхает.

— Почти. Он не отрицал нововведения как таковые, но считал, что их нужно

внедрять постепенно, без лишнего риска, давая компании время адаптироваться. Другие же

хотели быстрых перемен.

— В этом есть логика, — задумчиво говорю я, но голос звучит глухо.

— Согласен. Но многим это не понравилось. И через некоторое время Роман

Орловский погибает вместе с женой в автокатастрофе, а их ребенок отправляется в детский дом.

Меня пробирает ледяной холод. Не тот, что от сквозняка, а тот, что селится в

костях, когда слышишь что-то, чего не должен был слышать.

— Ты считаешь, что авария была не случайной? Господи… — Я закрываю рот ладонями

и смотрю на разбросанные по столу бумаги, как на радиоактивные обломки. Возможно, именно в

них скрыты ответы на все вопросы, которые сейчас хаотично кружатся в моей голове, как кресла

на бешеной карусели. И вдруг взгляд цепляется за знакомое название. Оно обжигает.

— А при чем тут «Axioma Global»? — хмурюсь я, чувствуя, как внутри нарастает

тревога, тяжелая и вязкая, как ртуть.

— Это та самая финансовая компания, совладельцем которой был отец Филиппа.

Сердце начинает биться быстрее с каждым словом Марка. Кровь стучит в висках,

заглушая музыку из колонок кафе. Руки дрожат так, что я вынуждена сцепить пальцы в замок.

Перед глазами все плывёт. Я хватаюсь за голову, не веря услышанному. Нет. Только не это.

— Герда, что с тобой? — Марк всерьез обеспокоен, придвигается ближе, в его

голосе мелькает испуг.

Я не могу вымолвить ни слова. Воздух застревает в горле.

Получается… мой отец? Вся компания? Они виноваты в смерти родителей Филиппа? Во

всем, что с ним случилось? В его глухоте?

Нет. Это невозможно. Я не могу в это поверить. Папа и мухи не обидит.

— Посмотри, кто совладелец этой компании, — выдавливаю я сквозь пересохшее

горло.

Марк хмурится, но выполняет просьбу. Он перебирает бумаги, шурша ими, как

осенними листьями, находит нужный документ, читает — и его глаза расширяются, становясь

похожими на два блюдца. Он поднимает взгляд на меня, и в нем застывает осознание.

— Магнус Мун.

Он откидывается на спинку стула, проводит ладонью по волосам, будто пытаясь

физически стереть с себя эту информацию.

— Он… твой отец?

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Просто дергаю головой вверх-вниз, как

сломанный автомат. Марк шумно выдыхает, и этот выдох похож на проклятие.

— Как я теперь буду смотреть ему в глаза? — Слезы стекают по моим щекам

безвольными, горячими ручьями. Я даже не заметила, когда начала плакать.

— Тише-тише, погоди. — Марк бережно приобнимает меня за плечо и мягко гладит по

волосам. От него пахнет успокаивающим, соленым морем и стиральным порошком. — Ты же не

можешь быть полностью уверена в том, что твой отец приложил руку ко всей этой истории. В

мире полно самоуправных людей, которые в моменте искренне думают, что поступают правильно, а

на деле творят черт знает что. Может, остальные акционеры действовали за спиной твоего отца,

а он счел аварию несчастным случаем, как и все мы. Может, он даже не знал.

Быстрым, почти нервным движением рук я стираю слезы со щек — грубо, размазывая

остатки туши, — и поворачиваюсь к Марку.

— Ты прав. Мне следует поговорить с папой. Он все мне расскажет как есть, я

уверена. — Голос звучит убежденно, но внутри все равно супер гадко, как будто я проглотила

что-то тухлое. — Через двадцать минут должен подъехать Филипп. Мне нужно взять себя в руки.

Давай пока не будем ему ничего говорить? По крайней мере, пока я не поговорю с папой.

Сначала Марк обдумывает мои слова, его челюсти ходят желваками, но всё-таки он

кивает, и я выдыхаю с тихим, почти незаметным облегчением.

— Но потом я буду должен ему рассказать, несмотря на то, что ты узнаешь.

Договорились? — Он протягивает руку и я ее пожимаю, молясь про себя о самом лучшем исходе. О

том, чтобы мой отец оказался не чудовищем.

Он допивает кофе одним глотком, ставит кружку на блюдце с громким стуком и

встает, отодвигая стул.

— Я бы тебе советовал сходить в туалет и подправить макияж. — Он показывает

пальцем на мое лицо, и в его голосе проскальзывает привычная ирония. — А то похожа на панду

после бессонной ночи.

Я невольно улыбаюсь — криво, но искренне, — и, встав, слегка толкаю его к

выходу.

— Иди уже отсюда, стендапер недоделанный.

Он ухмыляется и посылает мне воздушный поцелуй, пятясь спиной к выходу и едва не

врезавшись в дверной косяк. Я закатываю глаза и направляюсь в туалет.

Когда дверь за мной закрывается, я мысленно говорю спасибо Марку. Действительно,

видок так себе. Опухшие веки, красные белки, размазанная тушь — классический портрет

катастрофы. Я решаю полностью снять макияж (прости, Тим, за погубленный труд), используя

жидкое мыло из настенного дозатора (прости, моя кожа лица, за это варварство).

Смыв всё, я поправляю волосы, собираю их в низкий пучок и выхожу в зал кафе.

Повернув из-за угла, я замираю на полушаге. За моим столиком сидит Филипп. Сегодня на нем

черные широкие джинсы, свисающие на мои любимыа кеды, — и темно-синий балахон, из-под

которого выглядывает воротник голубой футболки. Светлые волосы в моем любимом беспорядке, а

челка свисает ему на глаза, потому что он что-то внимательно читает в телефоне, слегка

нахмурившись.

Я поправляю волосы в нервном, чуть рваном движении и подхожу к нему сбоку.

Заметив край моей юбки, он медленно, почти лениво поднимает голову и скользит по мне

взглядом снизу вверх — в своей фирменной вальяжной манере, будто растягивая этот момент,

смакуя его. Его взгляд останавливается на моем лице. Затем он кладет локоть ближайшей руки

на стол и подпирает щеку, как будто решил никуда не спешить и просто поразглядывать меня,

как редкую картину в музее. Его цепкий, тягучий взгляд изучает меня с ног до головы, и в нем

шевелятся только глаза и рот, который не спеша, ритмично жует жвачку. Этот парень сводит