Ты слышишь меня?

Глава 12

Герда

Путь до кафе размазывается вязкой акварелью, как будто город за окном такси

вдруг потерял четкость и звук. Я снова и снова прокручиваю в голове события в отеле — каждую

реплику, каждый взгляд, каждую унизительную паузу — пытаясь нащупать тот самый момент, где

всё пошло не так. Можно ли было повернуть иначе? В голову лезут назойливые мысли о том, что

я сделала недостаточно.

Уже на подходе к кафе, когда прохладный ветер бьет в разгоряченное лицо, я

прихожу к единственному выводу, который не разъедает изнутри: даже если главный подиум

страны захлопнулся перед носом, я приобрела нечто более редкое, чем место в показе.

Поддержку.

Людей, которые не отвернулись, когда мир моды показал свои акульи зубы. А такие

приобретения очень ценны.

Я толкаю тяжелую стеклянную дверь кафе, и колокольчик над входом взвизгивает,

приветствуя мое появление. Бросаю взгляд на настенные часы — массивные, с римскими цифрами —

и понимаю, что притащилась на полчаса раньше. Заказываю у барной стойки кофе и десерт —

сахарный допинг, чтобы хоть немного подлатать гормональную яму, удержать лицо и не

разрыдаться прямо здесь, над чашкой, но прошу подать позже.

Сначала — разговор с Марком.

Я плюхаюсь за столик у окна, достаю телефон, и экран услужливо подсвечивает

сообщение от Филиппа. Мы виделись сегодня ночью, но после всего, что случилось, кажется,

будто между нами пролегла целая эпоха. Я ужасно, до физической ломоты в груди, соскучилась

по нему — и тут же накрывает вторая волна, удушливая и липкая: а что, если Марк расскажет

что-то ужасное?

«Принцесса, я могу тебя поздравить?»

«Меня не взяли», — выстукиваю я, и пальцы дрожат, попадая не по тем клавишам.

Всего два слова, но я чувствую, как они царапают горло даже в тексте. Мне еще никогда в

жизни не было так стыдно.

От этих липких, неприятных размышлений меня вырывает вибрация телефона.

«Помнишь, я говорил, что ты только в начале пути после всех трудностей? Я

уверен, это очень мощное начало. Не вешай нос, ладно?»

Я сглатываю комок в горле и, не успев даже подумать, что делаю, быстро набираю:

«Мы сможем увидеться сегодня?»

Отправляю и замираю. К своему удивлению. Или, может быть, к стыду. Или к этому

новому, противному ощущению собственной никчемности, потому что я, кажется, разучилась

справляться с неудачами одна. Или просто больше не хочу.

«Во сколько и где?»

И чем он не идеал? Тем, что не слышит моего голоса и не может произнести вслух

те самые три заветных слова, которые, как принято считать, держат мир?

Плевать.

Это не делает его хуже других. Да, это создает дискомфорт — и тем, кто рядом, и

ему самому, — но если он принял себя таким и научился с этим жить, выстроив свой

собственный, тихий мир, то почему я не могу принять его таким, какой он есть?

«Сейчас я в кафе, жду Марка. Он хочет что-то мне сообщить. Думаю, через пару

часов освобожусь».

Я пока опускаю подробности о том, что Марк хочет рассказать что-то именно о нем.

По крайней мере, до тех пор, пока сама не пойму, что именно. Пока не узнаю,

насколько глубоко мне придется заглянуть в эту бездну.

«Заеду за тобой в кафе через два часа».

Я отвечаю коротким «Окей», откладываю телефон экраном вниз, беру кружку обеими

ладонями и делаю блаженный глоток латте. Горячая сладость прокатывается по гортани, на

секунду возвращая меня в реальность.

В этот момент дверь распахивается с такой силой, что колокольчик захлебывается

собственным звоном. В кафе буквально влетает Марк — ходячее цунами, задевающий стул у

соседнего столика так, что тот жалобно скрипит. Заметив меня, он машет рукой, и я невольно

улыбаюсь в ответ.

Как только Марк плюхается на стул напротив, он с размаху водружает на стол свою

бесформенную сумку, едва не сметая блюдце на пол. Хорошо, что кружка уже у меня в руках, а

то быть кофейной луже.

— Итак, есть желание обмениваться любезностями или сразу перейдем к делу?

— К делу, — с наигранной деловитостью отвечаю я, поправляя несуществующие очки

на переносице.

— В тебе я не сомневался. — Он откидывается на спинку стула, и его лицо

становится серьезным, почти чужим. — Тогда начнем с того, что я, по сути, плюнул на свою

будущую карьеру журналиста и все-таки решил покопаться в прошлом Филиппа. Используя все

возможные связи и обходные пути. Некоторые из них, скажем так, не совсем законны.

Марк берет кружку с только что принесенным официанткой кофе, салютует мне в знак

благодарности и делает несколько жадных глотков — так, будто половины кружки и не бывало.

— И, судя по твоему довольному лицу, ты до чего-то докопался?

— Совершенно верно, моя проницательная подруга. Я поднял все документы по

родителям Фила и выяснил, что наш друг — не из бедной семьи. Точнее, подтвердил нашу

догадку: его музыкальная школа была оплачена и была она далеко не из дешевых. Я бы сказал,

элитная.

Он лезет в сумку и достает пухлую папку, из которой вываливаются бумаги, как

внутренности из распоротого брюха.

Отчеты, бухгалтерские выписки, счета, какие-то архивные документы с гербовыми

печатями и я беру первые попавшиеся бумаги.

— Я вижу большие суммы, но, если честно, мне это мало о чем говорит. Хоть я и

была помощником юриста, уж прости, — говорю я, возвращая бумаги, но пальцы почему-то

холодеют.

— Подскажу. Отец Филиппа, Роман Орловский, был акционером и совладельцем

международной финансовой компании. И, по словам моих источников, он не хотел резко менять

курс работы всей структуры. Стоял насмерть.

Марк делает еще глоток, и его кадык дергается.

— Компания переживала не лучшие времена, балансировала на грани. Нужно было

что-то предпринимать, и быстро. Я просмотрел все отчеты за последние полгода до аварии. Все

до единого.

— И как ты только смог это достать? — я прищуриваюсь, пытаясь скрыть нарастающую

тревогу за сарказмом.

— Надо знать места, Герда. И людей, которые за деньги расскажут всё что угодно.

Я закатываю глаза и усмехаюсь, но внутри все сжимается в тугой, холодный узел.

Марк пропускает мою гримасу мимо и наклоняется ближе, переходя на шёпот.