Страница 39 из 102
облупилась, ржавчина проела металл насквозь, кое-где зияют дыры. Говорят, недавно его начали
разбирать для реставрации, но что-то пошло не так — и теперь он замер в полуразрушенном
состоянии, как пациент на операционном столе, которому забыли зашить рану. В этой разрухе
есть своя мрачная, щемящая красота. Как в старом стихотворении, которое никто уже не
вспомнит.
Герда не задерживается у склепа. Она тянет меня дальше, сворачивает налево,
туда, где среди разросшихся кустов возвышается массивная гранитная стела — внушительная,
почти трёхметровая, увенчанная тяжёлым классическим портиком. Даже в полуразрушенном
состоянии она подавляет своей монументальной печалью. В лунном свете проступают полустёртые
буквы — английские, готические. Я вглядываюсь, силясь разобрать.
Герда останавливается, кладёт ладонь на шершавый гранит и светит фонариком. Я
вижу, как её губы начинают двигаться — она рассказывает. Медленно, чтобы я мог прочесть
каждое слово.
— Это усыпальница Елизаветы Карловны Чичаговой. В девичестве — Элизабет Проби.
Англичанка, дочь начальника Чатемского морского дока. И жена русского адмирала Павла
Чичагова.
Она показывает на английскую надпись, выбитую на фронтоне, и медленно, чтобы я
мог прочесть по губам, произносит:
— «My Bliss for ever I have buried here the 24 of July 1811». «На сем месте 24
июля 1811 года навеки я схоронил моё блаженство».
Внутри у меня всё обрывается. Я стою перед камнем, в который двести лет назад
человек вбил свою боль — букву за буквой. «Моё блаженство». Я представляю, как адмирал стоял
здесь — возможно, под дождём, возможно, вот в таком же лунном свете, — и смотрел, как
каменщик высекает эти слова. Представляю его лицо. Его тишину. Ту тишину, которая наступает,
когда теряешь всё.
Герда продолжает, иногда показывая жестами то, что запомнила.
— Павел Чичагов встретил её в Англии, куда приехал учиться морскому делу. Ему
было около тридцати, она была младше. Дочь начальника Чатемского дока Чарльза Проби. Они
полюбили друг друга. Но её отец был против — не хотел отпускать дочь в далёкую Россию. Даже
в завещании написал: если выйдет за иностранца — лишится наследства.
Она замолкает на секунду, переводит дыхание. Я вижу, как блестят её глаза в
лунном свете.
— А потом был император Павел. Когда Чичагов попросил разрешения на брак, тот
ответил: «В России достаточно девиц, незачем искать их в Англии». И посадил его в
Петропавловскую крепость. В каземат. Представляешь? За то, что любил .
Я смотрю на неё.
Представляю.
Слишком хорошо представляю, что такое быть запертым — пусть не в каменной
клетке, а в собственных мыслях.
— Но он всё равно добился своего. Их обвенчали. Она переехала в Петербург,
родила ему троих дочерей. Они прожили вместе… не знаю точно сколько, но счастливо. А в
1811-м она умерла.
Герда касается пальцами выщербленной временем поверхности гранита.
— Он заказал этот памятник лучшему скульптору — Мартосу, тому самому, что создал
Минина и Пожарского на Красной площади. Внутри склепа стояли бронзовые скульптуры — юноша,
опирающийся на колонну, и огромный лев, лежа охраняющий покой. И два сердца, скреплённые
вместе, — светлое и чёрное. На светлом была надпись: «My only treasure». «Моё единственное
сокровище», а на чёрном: «Poorest P.», «Несчастнейший П.». Их переместили для сохранности в
более надежное место.
Она поворачивается ко мне полностью, и я читаю по её губам:
— Он пережил её на тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет без неё. Жил в
Париже, старел, а в завещании попросил положить на его гроб её чёрное бархатное платье,
которое хранил все эти годы. Умер в восемьдесят два — и всё ещё любил её. Понимаешь?
Я не понимаю. Я не могу до конца понять тех чувств, которые не испытал сам.
Любовь? Я не помню как родители любили меня. Я не помню практически ничего. Помню только
ноты и клавиши рояля. И чувства, которые вызывали звуки, которые рождались из под моих
пальцев. Я до сих пор, на автомате и по нотам, могу сыграть все что угодно, но смысла в этом
не вижу. Сейчас я могу писать только тексты песен, которым не суждено зазвучать.
Я смотрю на Герду, на то, как ветер подхватывает прядь волос у её виска, как она
щурится, разглядывая мое лицо в поиске поддержки, и чувствую, как внутри всё сжимается в
тугой, горячий ком от досады. Она еще не знает меня всего. Я думаю о том, что если бы
потерял её сейчас — смог бы я дышать ещё тридцать восемь лет? Смог бы я хранить её платье,
её запах, её жесты, которые она так старательно повторяет для меня?
Она вдруг улыбается — мягко, чуть грустно — и добавляет уже другое, по губам я
читаю:
— Мама говорила: «Любовь — это когда твоё блаженство не заканчивается даже там,
где заканчивается всё остальное». Она меня сюда часто водила. Рассказывала про некоторые
могилы. Говорила, что такие места — они не про смерть. Они про то, как сильно люди умеют
любить. И они про вечность.
Я смотрю на неё и чувствую, как внутри разливается тепло. Она такая смелая, что
с детства не боялась таких мест. Видит красоту там, где большинство увидели бы лишь тьму и
холод.
Я достаю телефон, пальцы чуть дрожат. Печатаю:
«У твоей мамы был дар. Рассказывать истории, которые делают мёртвые могилы
живыми чувствами».
Она читает, поднимает глаза. Кивает.
— Да. Она говорила, что пока кто-то помнит — ничто не исчезает в этом мире.
Поэтому я помню её. И поэтому помню её. — Она кивает на могилу Чичаговых. — И их любовь. И
ты теперь тоже будешь помнить.
Я смотрю на стелу. На стёртые буквы, на мох в трещинах, на тень от портика,
падающую на влажную землю. И понимаю — теперь я правда буду помнить. Элизабет и Павла
Чичаговых. Их любовь, которая пережила империи, войны, казематы, расстояния и саму смерть.
Их «блаженство», закопанное в землю, но почему-то до сих пор ощутимое в воздухе этого
старого кладбища.
Я поднимаю руку, касаюсь холодного гранита. Потом поворачиваюсь к Герде, беру её
ладонь и прижимаю к своей груди — туда, где колотится сердце. Чтобы она почувствовала: я
живой. Мы живые. И у нас впереди жизнь. И именно здесь, прижав её руку к груди, я чувствую,