Страница 38 из 102
прикосновениями, ни стихами. Она оставит после себя воспоминания, которые будут жечь
сильнее, чем ожог от утюга. Трус ли я? Безусловно.
Но глядя в её глаза сейчас — влажные, нетерпеливые, невероятно красивые, — я
вдруг отчетливо понимаю: боль от потери этой девочки будет слаще, чем пожизненная гарантия
одиночества. Я не хочу обрубать. Я не хочу решать «пока не поздно». Я хочу, чтобы было
поздно. Чтобы некуда было бежать.
Я хочу жить сейчас. Я хочу её — всю, с её хмурыми бровями, с её особенным,
сладким запахом и аккуратными движениями. Если потом меня сломают об колено и раскатают эти
воспоминания по асфальту — мне не привыкать. Я сумею собрать себя по осколкам. Это
единственное, чему учит меня жизнь — каждый гребаный день.
Я поднимаю руки. Жест выходит четким, уверенным, без дрожи.
«— Ты тоже очень сильно нравишься мне».
Короткая пауза. И второй жест, более резкий, интимный, тот, что обычно не
показывают при посторонних.
«— …Я хочу тебя».
Она читает по рукам и жестам. Сначала улыбка распускается на её губах, яркая,
как вспышка. Но тут же брови сдвигаются к переносице — она не улавливает второй смысл,
который я не планировал раскрывать.
— Эй, — тихо зовет она, склоняя голову набок. — А вторую часть я не поняла. Что
значит вот это? — она неловко пытается повторить движение, путая пальцы, и от этого
становится еще красивее.
Я беру телефон. Пальцы чуть подрагивают, но я быстро набираю текст. Протягиваю
ей экран.
«Я сказал, что хочу тебя. Всю. Я хочу чувствовать и видеть тебя, Герда».
Она читает. Я вижу, как розовый цвет заливает её щеки густым румянцем. Она
поднимает глаза, и в них больше нет вопроса. Только ответ. Она медленно тянется ко мне и
кладет свою узкую ладонь мне на грудь — туда, где под футболкой бешено колотится мое
трусливое, но живое сердце. Я торопливо пишу.
«Но как я уже сказал — я готов ждать столько, сколько нужно».
«— Спасибо». —
Показывает она и прижимает ухо к моей груди туда, где
только что была рука.
Мы сидим молча. Её ладонь, теплая и немного влажная от волнения, прожигает ткань
футболки насквозь. Я чувствую, как дрожит воздух между нами.
Тут она резко отстраняется и встает, протягивая мне руку.
— Пошли, я кое-что тебе покажу.
Я пишу в телефоне.
«Но тебе завтра рано вставать, а уже поздно».
— Ооой, не будь занудой. Тут недалеко.
Мы выходим с освещённого пятачка у подъезда в сырую, обволакивающую темноту.
Герда тянет меня за руку, и я чувствую тёплую влажность её ладони — она немного нервничает.
Улица пустынна, редкие окна горят желтоватым светом, в воздухе пахнет мокрой землёй и свежей
листвой. Я не знаю, куда мы идём, но мне всё равно.
Мы сворачиваем с главной улицы в какой-то переулок, проходим мимо старой
кирпичной стены, пересекаем неширокую речку по горбатому мостику и подходим к старому
железному забору, в котором две вертикальные арматуриты чуть согнуты друг от друга. Здесь
достаточно места, чтоб я мог пролезть боком, а Герда и подавно. Я поднимаю глаза выше — за
воротами темнеют кроны старых лип и вязов. Мы по очереди попадаем на территорию и я
оглядываюсь, понемногу привыкая к темноте. Очертания каменных склепов, острые шпили крестов,
силуэты ангелов с отбитыми крыльями. Это кладбище. Старое, мрачное, с густой тишиной,
которую я чувствую кожей — как давление воздуха перед грозой.
Я останавливаюсь и быстро печатаю в телефоне:
«Серьёзно? Очень романтично».
Я показываю пальцами кавычки. Герда прыскает, читая с экрана, и пожимает плечами
с той своей неподражаемой озорной полуулыбкой, от которой хочется ее укусить.
— А что? Очень атмосферное место. И красивое. Не бойся, тут не страшно. Мама
говорила, что бояться таких мест не нужно. Пошли, пока нас не заметили.
Я качаю головой, но иду следом. Мы пролезаем через дыру, и я сразу чувствую
перемену. Здесь воздух плотнее. Влажнее. Пахнет мхом, старым камнем, прелой листвой и чем-то
сладковатым — может, черёмухой, что цветёт где-то в глубине аллей. Под ногами хрустит
гравий, потом старая брусчатка, поросшая травой в трещинах.
Луна кое-где выныривает из-за облаков, заливая всё вокруг мертвенным серебристым
светом. Я смотрю по сторонам, и меня охватывает странное, почти болезненное чувство красоты
и таинственности этого места. Надгробия здесь — не современные аккуратные плиты, а целые
архитектурные сооружения: гранитные саркофаги с потрескавшимися крышками, мраморные ангелы с
отбитыми крыльями и скорбно склонёнными головами, высокие кресты с коваными венками,
покрытыми ржавчиной. Готические буквы немецких имён, даты — 1832, 1857, 1841, латинские
эпитафии, которые уже почти не прочесть под слоем мха. Почти два века назад эти люди жили,
дышали, любили, а теперь лежат здесь под замшелым камнем.
Герда включает фонарик на минимальный свет и мы проходим мимо каменного ангела в
полный рост. Его лицо стёрто дождями и временем, но поза сохранилась — он простирает руку к
небу, словно в последней мольбе. Я останавливаюсь на секунду, провожу ладонью по холодному
шершавому мрамору. Камень шершавый, влажный, в мелких трещинах, в которых поселился мох. Я
чувствую вибрацию места — не звуковую, а какую-то глубинную, идущую от земли через подошвы
кроссовок. Здесь покоятся сотни, тысячи людей. Здесь время застыло и нависло над тобой как
самая темная из туч. И в этой тишине нет ничего пугающего. Только покой. Только вечность.
Герда тянет меня дальше, вглубь кладбища, по узкой аллее между разросшимися
кустами сирени. Ветки цепляются за одежду, оставляя на ткани призрачные следы. Мы выходим на
небольшую площадку перед старинным склепом — массивным, с тяжёлым гранитным основанием и
кованой дверью, выкрашенной когда-то чёрной краской, а теперь облупившейся до ржавого
металла. Над входом — полустёртая надпись готическим шрифтом: «von Beckma
И тут я узнаю это место. Смоленское лютеранское кладбище. Фильм «Брат» — та
самая беседка. Данила и Немец, костёр в склепе. Но сейчас здесь никого нет. Только мы
вдвоём, луна и эти древние камни. Склеп выглядит заброшенным и печальным — краска на двери