Ты слышишь меня?

щеки, как бы говоря — все хорошо, не волнуйся. Беру телефон одной рукой и пишу.

«Принцесса, я готов ждать столько, сколько потребуется».

Ее глаза блестят — не от слёз, нет, от чего-то другого. От света уличных

фонарей, может быть. Или от чего-то еще — не могу понять.

«Но я в полнейшем шоке. Как так вышло?».

— Ой, очень легко. Я еще не встретила своего принца. — Эта озорная улыбка

обескураживает меня наповал.

«Это у меня то настроение резко меняется? Ты себя-то видела?»

— Издержки профессии. — Пожимает плечами она и кидает себе в рот очередную

дольку. В ход пошла вторая упаковка сладости. Она кормит меня снова, а я сижу и думаю: как

же так вышло, что я прожил двадцать шесть лет и только сейчас понял, что такое — хотеть

кого-то не телом. А всем сразу. Я хочу её. Не просто — в постель. А — чтобы сидела рядом.

Чтобы кормила мармеладом. Чтобы смеялась. Чтобы смотрела на меня так, как сейчас. И чтобы я

мог смотреть на неё. Всю жизнь.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, возьмут ли её на показ. Не знаю будем ли

мы вместе через год, через два, через десять. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь услышать её

голос. Но знаю одно: я не хочу больше смотреть на город с Лахты один. Не хочу писать в

тетрадях о людях, которых никогда не коснусь. Не хочу просыпаться от кошмаров и не иметь

возможности написать ей, чтобы узнать как она.

Я хочу её. Всю. Без остатка.

— Ты обещал научить меня жестам. Приступай.

Я смотрю на неё и чувствую, как уголки губ сами ползут вверх. Она сидит, поджав

под себя одну ногу, и смотрит на меня с таким ожиданием, будто я сейчас открою ей секрет

вселенной. Может, так и есть. Мой язык — это моя вселенная. И я готов впустить её туда.

Я разворачиваюсь к ней лицом, чтобы она видела каждое движение. Достаю телефон,

печатаю и кладу на лавку между нами.

«Смотри на мои руки. Повторяй. Если непонятно — сразу говори, я покажу

медленнее».

Она кивает и становится серьёзной. Даже смешно — минуту назад кормила меня

мармеладом, а теперь сидит как прилежная ученица за первой партой. Я поднимаю правую руку и

показываю первое слово.

Она кивает и повторяет. Я показываю следующее слово. Она повторяет неуклюже,

движения путаются. Я беру её за запястье, поправляю, складываю пальцы правильно.

Показываю снова. Получается почти идеально. Её глаза загораются.

— Правильно? — она подпрыгивает.

Я показываю большой палец. Она старается, смеётся, путает, просит ещё. Я

показываю снова.

Мы сидим на лавке у подъезда, вокруг темно, горят окна, иногда мелькают фары

машин, редкие люди гуляют по теплому весеннему вечеру, а мы — в своём мире. Где каждое

движение рук имеет свой смысл.

Я показываю ей простые вещи. То, что может пригодиться. «Привет». «Пока».

«Спасибо». «Пожалуйста». «Ты». «Я». Она старательно повторяет, иногда путает, смеётся над

собой, просит показать ещё раз. Я показываю. Терпеливо. Медленно. Время как будто не

существует в кругу наших жестов.

Она смотрит на меня серьёзно, почти испытующе, словно готовится шагнуть с

обрыва.

— А как будет… — она запинается, губы её беззвучно шевелятся, подбирая нужное

слово, — «ты мне нравишься»?

В груди что-то обрывается и взлетает одновременно. Я поднимаю руки. Правая

ладонь касается губ, а затем раскрывается навстречу ей — движение сердца, заключенное в

форму жеста. Язык, в котором нет лжи, потому что каждое слово в нем рождается из

прикосновения к самому себе. Здесь каждое слово, которое ты точно поймешь, потому что

движения невозможно не расслышать.

Она повторяет. Выходит угловато, резко, с той неуклюжей старательностью, за

которой прячется страх сделать неправильно. Я ловлю её ладонь в воздухе. Мои пальцы

обхватывают её запястье и ведут медленно, по плавной дуге, от солнечного сплетения — вперед.

Я даю ей почувствовать ритм, ту самую вибрацию, которую нельзя услышать, но можно ощутить

кожей.

Она смотрит на меня. Не на наши сплетенные пальцы. В её расширенных зрачках

сейчас пляшет свет от лампы, и я понимаю: это та близость, ради которой стоило вынести всю

тишину прошлых лет.

Я отпускаю её руку. Она делает жест сама. Идеально. Почти неуловимо для глаза,

кончики её пальцев вычерчивают в воздухе то, что она не может произнести вслух с той же

интонацией.

«— Ты мне нравишься».

— Произносит губами и одновременно показывает

руками. И смотрит.

В этот момент меня накрывает волной — горячей и мучительной. Чувство, будто я

вытянул счастливый билет в лотерее, где разыгрывалась человеческая жизнь. Но к радости тут

же примешивается едкая, знакомая до боли горечь стыда. Перед всеми, кто так же, как и я,

часами смотрел в потолок в ожидании шагов, которые так и не раздались в коридоре. Почему я?

Почему эта девочка с глазами цвета океана выбрала того, от кого однажды отказались все?

Считаю ли я себя сломанным?

Да.

Это началось в тот больничный день, когда десятилетний мальчик, оглушенный

тишиной после трагедии, до последнего вглядывался в дверной проем. Я ждал хоть кого-то.

Того, кто скажет: «Пойдем домой, Филипп». Но никто не пришел. Я решил тогда, что дело во

мне. Что я настолько плохой, неудобный, неправильный, что меня просто списали, как

бракованную вещь. Это чувство проросло сквозь ребра. Оно опутало легкие корнями старого,

больного дерева. Я носил его в себе так долго, что оно стало моей анатомией. Чтобы

выкорчевать этот лес из груди, нужны не просто усилия — нужна пересадка души. Я не помнил

практически всё, что было до аварии. Какие-то мелкие обрывки, факты, которые казались мне

привидениями другой жизни.

И вот появилась она. Герда. Она не боится моей тишины. Она тянется ко мне так, словно я —

единственный источник тепла в промерзшем мире. И это пугает до чертиков. Я не могу поверить

во все это и в тоже время, во мне просыпается то, что как будто было всегда частью меня и

спряталось где-то глубоко. А вдруг это временно? А вдруг её сл

а

ва, её

будущая жизнь на подиумах, окажется громче моего молчания? Однажды она забудет эти жесты,

уедет, и в моем доме души снова воцарится та пустота, которую не заполнить ни