Страница 27 из 102
Герда согласилась встретиться после моей работы. На набережной, недалеко от ее
дома. Я почти не бываю в этом районе.
Она делает глоток, и ветер доносит до меня цветочный запах — не резкий, не
душащий, а легкий, будто она только что вышла из сада. Я чувствую его каждую нашу встречу и
он сводит с ума все мои обонятельные рецепторы.
Я открываю заметку на телефоне, печатаю:
«Как называются твои духи? Они каждый раз заставляют меня отвлекаться»
Она наклоняется, читает, и на ее лице появляется это выражение — смущенная
гордость.
— Императрица, — произносит она одними губами, и я читаю это слово по движению
ее рта.
Я усмехаюсь. Печатаю снова:
«Странно, что не принцесса. Но мне нравится»
Она читает и смеется — прикрывает рот рукой, и в уголках глаз собираются
смешливые морщинки, такие крошечные, что заметил бы их только тот, кто смотрит так же
пристально, как я.
А я смотрю. Ловлю каждое ее движение. То, как она кусает губу, когда читает. То,
как отводит взгляд, когда смущается. То, как поправляет волосы, даже если они не мешают —
просто от волнения.
Мне хочется подобраться к ней поближе. Не потому что холодно — ветер уже не тот,
что днем, но терпимо. А потому что я хочу видеть ее лучше. Видеть каждую тень на ее лице,
каждое движение зрачков, каждое колебание — хочет ли она остаться или уже ищет повод уйти.
Я печатаю:
«Можно я сяду ближе? Так я лучше увижу твои эмоции. А они у тебя красивые. Даже
недовольные»
Она читает. Медленно. Потом поднимает на меня глаза — и я вижу то самое
смущение. Мое самое любимое. Оно разливается по ее лицу волной: сначала легкий румянец на
скулах, потом взгляд, который хочет упасть куда-нибудь в сторону, но не может оторваться от
меня, потом легкое движение плеч — будто она хочет пожать ими, но не решается.
— Садись, — шевелит она губами.
Я поворачиваюсь к ней, сгибаю ногу под вторую и придвигаюсь к ней вплотную.
Смотрю на нее вблизи. Вижу, как ее ресницы колыхаются от волнения, как
пульсирует венка под глазом от нервов — маленькая предательская пульсация, которую она,
наверное, хотела бы скрыть. Я вижу все, что она хотела бы, чтобы я сделал. Я сам хочу, но не
сейчас.
Еле оторвавшись от ее лица, я печатаю:
«Знаешь, когда ты смущаешься, у тебя появляется маленькая складка между бровями.
Прямо здесь» — я показываю пальцем на свою переносицу, чтобы она поняла. — «Я каждый раз
жду, когда она появится. Это мое любимое место на твоем лице».
Она читает и снова смущается. И снова эта складка появляется. И я улыбаюсь,
потому что поймал ее. Потому что она — как открытая книга, только написана на языке, который
я один умею читать.
Она смотрит на меня с притворной строгостью и показывает:
— Ты специально это делаешь.
Я развожу руками: «Ничего не могу с собой поделать».
Она качает головой, но уголки губ дрожат в улыбке. Она отворачивается к реке,
делает вид, что смотрит на кораблик, который медленно тащит по Неве баржу. Но я вижу, как
Герда улыбается.
И тут меня накрывает.
Почему она здесь? Со мной. С глухим парнем, который пишет в заметках на
телефоне. Она та, которая могла бы сидеть где-нибудь в ресторане с нормальным парнем,
который слышит ее голос, смеется над ее шутками, который сможет наслаждаться музыкой вместе
с ней и вести в танце. С тем, кто не будет смотреть на нее так жадно, словно она —
единственное, что держит его на этой земле.
Я слишком много на нее смотрю. Знаю, но не могу остановиться.
Она чувствует мой взгляд. Поворачивается. Вопросительно поднимает бровь.
Я выдавливаю улыбку, печатая:
«Почему я?»
Она читает. Долго смотрит на экран. Потом поднимает глаза, и в них нет жалости.
Она берет мой телефон, стирает сообщение и печатает свое:
«Потому что ты видишь меня всю».
Я смотрю на эти слова, и в груди разливается тепло, тягучее, отчего хочется
закрыть глаза и просто сидеть здесь, чувствуя ее рядом.
* * *
— Куда мы едем?
Герда поворачивается ко мне, и я ловлю её выжидательный взгляд. Я улыбаюсь едва
заметно, глядя на нее взглядом, который, я надеюсь, говорит: «Потерпи и скоро все увидишь».
Она чуть прищуривается, будто сомневается, но отворачивается к окну. Я вижу, как
её пальцы лежат на коленях — аккуратно, но слишком неподвижно. В её плечах есть легкая
скованность, и я понимаю причину. Не каждый день оказываешься в машине с водителем, который
не услышит ни сигнала, ни внезапного окрика. Люди стараются не думать об этом, но тело всё
равно выдает тревогу. Марк уже привык, а вот мои немногочисленные знакомые всегда с опаской
садились со мной в машину и тщательно пытались это скрыть. Я понимаю их, но мне всегда
почему-то от этого смешно.
Я веду машину одной рукой, а второй медленно протягиваю ладонь к ней — открыто,
спокойно, не отрывая взгляда от дороги.
Она замечает движение боковым зрением. Я чувствую, как ее длинные пальчики
осторожно ложатся в мою ладонь. Кожа у неё прохладная, почти холодная. Я мягко сжимаю её
пальцы — совсем слегка, но чувствую, как напряжение в её руке постепенно уходит.
Она выдыхает. Я замечаю это в коротких подглядываниях — как медленно опускаются
плечи, как чуть смягчается линия губ.
Город тем временем начинает меняться. Свет в окнах загорается один за другим,
как будто кто-то аккуратно и точечно проводит по ним зажигалкой. Вода темнеет быстрее улиц,
и редкие блики фонарей скользят по её поверхности, ломаясь и растягиваясь.
Я люблю этот момент. Когда Питер перестаёт быть будним — и становится настоящим,
живым.
Сегодня всё выглядит иначе. Даже знакомые улицы кажутся мягче, глубже. Возможно,
потому что я постоянно чувствую рядом Герду — тепло её присутствия, лёгкое движение воздуха,
когда она поворачивает голову, слабый запах её духов, который иногда доносится, когда машина
плавно меняет направление.
Она молчит, но тишина между нами не пустая. Она тёплая и спокойная, как мягкий
свет, который постепенно наполняет салон.
Когда впереди начинает вырастать знакомый силуэт, Герда сначала не сразу
понимает, куда мы приехали. Но затем её спина выпрямляется, и она медленно поворачивается ко
мне.