Ты слышишь меня?

Глава 7

Филипп

Снова тот же сон. Я сижу на кровати и сердце колотится где-то в горле, в висках,

в кончиках пальцев. Я чувствую каждый удар — тяжелый, сбивчивый, будто сердце пытается

вырваться из грудной клетки. Цепочка прилипла к спине, простыня подо мной мокрая, на лбу

холодный пот, и капли его скатываются по вискам к ушам.

Я тяжело дышу, и смотрю на свои руки. На них нет крови. Только дрожь, которая

никак не унимается.

Чёрт.

Я провожу ладонью по лицу, стирая пот, пальцами приглаживаю мокрую челку назад и

пытаюсь выровнять дыхание. Сердце все еще стучит где-то в горле, не желая успокаиваться.

Мысли, словно смутные обрывки мелодии, кружатся в голове, не находя выхода. Я

поднимаюсь с постели и сажусь за письменный стол, на ощупь отыскивая в беспорядке

органайзера нужное. Почти исписанная альбомная тетрадь уже лежит передо мной, и едва перо

касается бумаги, как слова перестают принадлежать мне. Они льются на страницу сами — из

глубины мыслей, из кончика перьевой ручки, превращая тишину комнаты в звучание того, что так

долго искало выхода.

Через некоторое время замечаю краем глаза, как дверь открывается, и в проеме

появляется Марк. Он в старой футболке и домашних штанах, взъерошенный, явно только поднялся

с кровати. В свете коридора, падающем в мою скрытую в полумраке комнату, его лицо выглядит

обеспокоенным, хотя он пытается этого не показывать.

Я смотрю на его руки.

«— Встал попить воды и услышал как ты двигаешь стул»

, — показывает

Марк. Движения у него резкие, но четкие — он всегда жестикулирует так, будто рубит воздух.

«— Все нормально? На часах три ночи».

Не знал что еще так поздняя ночь. Даже не подумал посмотреть на часы.

«— Просто всякий бред снится»

, — отвечаю я, отмахиваясь. Руки

слушаются плохо, пальцы все еще ватные, но я складываю знаки.

«— Всё отлично.

Иди спать.»

Марк не уходит. Он стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит на меня

сверху вниз. Знаю этот взгляд — когда он не верит ни единому слову, но знает, что лезть

бесполезно. Мы знакомы с первого курса универа и это достаточно долго, чтобы он понимал:

если я говорю «всё отлично», значит, я не готов говорить вообще.

«— Снова пишешь?» —

спрашивает Марк, подходя ближе. Я киваю. Вижу как

он тяжело вздыхает, сдаваясь.

«— Ты так же отлично выглядишь, как и вчера»,

— показывает он, и в

уголках его губ появляется намек на усмешку.

«— То есть как помойка. Прямо

скажем, не фонтан».

Я выдавливаю из себя что-то вроде улыбки. Не получается, наверное, убедительно,

потому что Марк хмыкает.

Он делает шаг назад, к выходу, но перед этим задерживается на секунду.

— Чувак, — губы Марка двигаются медленнее, и в мимике лица мягкость, которую он

редко позволяет себе на людях. — Ты же знаешь, что я всегда рядом? Если захочешь поговорить.

Как бы пафосно это ни звучало.

Я поднимаю два больших пальца вверх. Знаю. И вижу эти слова в тысячный раз.

Марку я рассказываю многое, но самое сокровенное остаётся там — за воротами, которые сам же

заковал огромной цепью, навесил крепкий замок, а ключ выбросил.

— Спокойной ночи, псих. Завтра, то есть уже сегодня, на работу. Не проспи, —

бросает Марк на прощание, и его фигура исчезает за дверью.

Я усмехаюсь и тянусь к телефону на тумбочке у кровати, чуть ли не падая со

стула.

Экран загорается, режет глаза, и я щурюсь, привыкая к резкому свету. Пальцы

сами, по привычке, открывают рабочий чат — действие механическое, повторённое тысячу раз, —

и тут я натыкаюсь на непрочитанное сообщение. От Герды.

Вчитываюсь в строчки, и где-то в груди начинает отпускать. Тот липкий ужас, что

держал меня в своих тисках, медленно отступает, уступая место чему-то другому. Теплому.

«Филипп, привет. Ты не против сходить в субботу прогуляться? Но если ты занят,

окей, ничего страшного».

Смотрю на экран, на её имя, и понимаю: мы не виделись два дня — с того самого

дня в её квартире.

Пальцы летают над клавиатурой, а ноги на автомате идут к кровати.

«Конечно, не против. Но, может, встретимся раньше? Завтра, например?»

Отправляю. Смотрю на экран секунду, другую, третью, не зная чего жду. Время три

часа ночи — вряд ли она не спит. Ставлю телефон на зарядку, падаю обратно на подушку и

приятное покалывание в груди разливается, точно самая сладкая из фантазий.

* * *

«Тебе идет вечер Петербурга» — показываю я телефон Герде, волосы которой

развиваются в весеннем воздухе.

Она наклоняет голову, вчитывается, и на ее лице появляется то выражение, которое

я уже успел выучить: легкое недоумение, смешанное с любопытством.

— А что это значит? — спрашивает она.

Поднимаю телефоном и печатаю.

«Это значит, что ты здесь — как часть города. Не на фоне, а внутри. Такая же

сложная, красивая, немного грустная. И я не могу отвести взгляд».

Протягиваю ей телефон. Она читает медленно, и я вижу, как ее глаза задерживаются

на последних словах. Она отворачивается, поправляет прядь за ухо, но я успеваю заметить, как

дрогнули уголки ее губ.

— Ты, иногда, говоришь неудобные вещи, — говорит она, но в ее мимике нет

раздражения. Только смущение, которое она пытается спрятать.

Я улыбаюсь. Печатаю:

«Я только начал»

Она хихикает, запрокидывает голову, и ветер снова бросает ей волосы в лицо. А я

смотрю. Не могу насмотреться.

Волосы у нее темные, но на свету набережной в них вспыхивают едва заметные рыжие

искры — будто город нарочно подсвечивает их только для меня. Ветер играет с ними, бросает на

лицо, и Герда то и дело щурится, смахивает их, но они снова лезут в глаза. Мне хочется

самому убрать эту прядь, провести пальцами по виску, но я не решаюсь.

Она сидит ко мне вполоборота, поджав под себя ногу, обутую в кроссовок, который

почему-то идет ей больше любых изящных туфель. Пальцами обхватив стакан с чаем, она дует на

пар, и я вижу, как складываются ее губы. Мягко. Такие губы должны только улыбаться. Меня

охватывает непреодолимое желание почувствовать их своими.

Утром мы переписывались. Я почти не спал — ночной кошмар оставил после себя

след, от которого до сих пор не могу отделаться. Знакомая тьма, знакомая пустота.