Ты слышишь меня?

была такая холодная, что у меня перехватывало дыхание. А потом мы ходили к леднику. Воздух в

Норвегии потрясающий. Прозрачный. Как хрусталь.

Он смотрит на меня, потом залпом выпивает кофе, выбрасывает пустой стаканчик в

урну и берёт телефон.

«Хотел бы я подышать этим воздухом. Что тебе ещё понравилось?»

— Горы, — добавляю я тише. — Мы поднимались на смотровую площадку, и я смотрела

вниз, на фьорд, и думала: как же я раньше не приезжала? Столько лет папа звал, а я…

Я не договариваю. Потому что дальше нужно было бы сказать: «А я боялась.

Боялась, что если уеду, то потеряю связь с мамой окончательно. Что если впущу в свою жизнь

что-то новое, то старое перестанет иметь значение». Но это слишком личное. Слишком

откровенно для первого… для чего? Для первого свидания? Мы же на свидании?

Он останавливается. Я тоже. Мы стоим у парапета, его рука всё ещё держит мою, и

я вдруг замечаю, что его большой палец медленно водит по тыльной стороне моей ладони. Легко,

почти невесомо. Как будто он не уверен, что ему позволено, но не может остановиться.

И от этого прикосновения по коже бегут мурашки.

Он опускает глаза на наши руки, потом поднимает на меня, и в его взгляде я читаю

что-то… нежность?

Он печатает одной рукой, не отпуская мою, и я читаю:

«Я вижу, что тебя что-то тревожит, и очень хотел бы узнать что именно, но сейчас

главное, что ты вернулась».

Я смотрю на экран, и внутри что-то переворачивается. Не больно, нет — будто

расправляются крылья, которые я держала сложенными так долго, что забыла, что они есть.

— Да, — говорю я тихо. — Вернулась.

Мы идём дальше. Я рассказываю про Нанну и Эрика, про то, как училась печь лефсе,

про сыроварню и про сладкий сыр, от которого я сначала морщилась, а потом съела три куска.

Он слушает — не перебивает и не задаёт вопросов. И я понимаю, что он из тех людей, которые

умеют быть здесь, в моменте. Полностью. Не отвлекаясь на телефон, не прокручивая в голове

свои дела, не придумывая, что ответить. В наше цифровое время — это редкость.

Он смотрит, как я рассказываю про горы, и улыбается уголком губ. Он не

спрашивает про работу в Dior, не пытается намекнуть на фотосессии, не интересуется, сколько

я зарабатываю. Ему интересна я. Та, которая стояла под водопадом и замёрзла до костей. Та,

которая ела самый вкусный яблочный пирог. Та, которая сейчас стоит перед ним, чувствует его

пальцы на своей руке и не знает, что с этим делать.

— Филипп, — говорю я, когда мы доходим до Литейного моста. — Почему ты

отвернулся от меня в машине?

Он смотрит на меня и едва заметно напрягается.

— Прости, я-я… просто… я не поняла твоей реакции.

Он поднимает свой взгляд к моему и смотрит с нескрываемым любопытством. Потом

печатает на телефоне. Чёлка падает ему на глаза, и у меня тут же чешется рука поправить её.

А еще чешется язык спросить откуда у него на лбу шрам.

«Если без подробностей, то мне неловко от своего смеха с голосом. Марк говорил

мне, что он похож на гогот страуса».

Я читаю и хмурюсь:

— Твой Марк может идти лесом, потому что это неправда. Но мне интересно другое:

ты можешь говорить?

Филипп усмехается и строчит в телефоне.

«Это долгая история, и, возможно, ты когда-нибудь узнаешь её, но если вкратце,

то я умею разговаривать».

— Но… а как…

«А сейчас я хочу просто погулять. С тобой».

Я всё понимаю, киваю, и мы идём дальше. Погуляв еще полчаса, решаем, что уже

поздно и надо двигаться ближе к дому. Он предлагает проводить меня, и я не отказываюсь —

расставаться совсем не хочется. Предлагаю сесть на автобус. Он согласно кивает, и мы

сворачиваем к остановке.

Автобус приходит почти сразу. Мы заходим, и я иду к задней площадке, где меньше

людей. Филипп идёт за мной, и я замечаю, как он смотрит по сторонам, оценивая пространство.

Он встаёт у поручня лицом к салону, я встаю напротив.

Автобус трогается, меня качает, я хватаюсь за поручень. Филипп на мгновение

касается моей спины — поддерживает, но тут же убирает руку, будто боится, что это будет

слишком.

Я смотрю на него в тусклом свете автобуса. Он стоит близко, но не в моём личном

пространстве. Он смотрит на меня, и в его зеленых глазах я вижу что-то, что заставляет

сердце биться чаще. Не настойчивость, не желание обладать — а что-то другое. Более глубокое.

Более тихое. Я чувствую запах его духов — что-то апельсиновое, терпкое, крышесносное. Я

подавляю в себе желание прижаться к нему.

Я отвожу взгляд и смотрю в окно. Город проплывает мимо — витрины, фонари, редкие

прохожие. Я чувствую его взгляд на своём затылке, на щеке, на руке, которая держится за

поручень.

На какой-то остановке в автобус заходит компания парней, они громко

разговаривают. Занимают все сиденья спереди, и в салоне становится шумно. Я смотрю на

Филиппа, проверяя, как он. Он спокоен. Лицо ничего не выражает, но я вижу, как он следит за

ними — за их губами, за жестами. «Герда, он же не какая-то цирковая зверушка», —

проскальзывают в голове слова Нанны, и я поспешно отвожу глаза. Мне становится немного

грустно. Не от жалости — я ненавижу, когда меня жалеют, и уверена, что он тоже. А от того,

что я никогда не узнаю, как звучит его голос. Как он смеётся. Как говорит моё имя.

Я поднимаю на него глаза, и он смотрит на меня, и в этот момент я забываю, что

мы в автобусе, что вокруг люди, что уже поздно и ноги ноют от ходьбы на высоких каблуках. Я

просто стою и смотрю в его красивые глаза, обрамленные темными ресницами и густыми бровями,

и мне кажется, что я могу смотреть так вечность.

Автобус дергается на светофоре, меня снова качает. На этот раз его рука ложится

мне на талию — увереннее, чем в прошлый раз, но все еще осторожно, будто он проверяет

границы. Я чувствую тепло его ладони через ткань водолазки, и по спине пробегает дрожь.

Я не отстраняюсь. Он убирает руку, когда автобус выравнивается, и внутри меня

разливается разочарование.

Мы выходим на Василеостровской, и я вдруг осознаю, что мы уже почти у моего

дома.

Мозги почти расплылись, молодец, Герда.

— Я здесь живу, — говорю я, показывая на угловой дом, к которому мы подошли. —

Спасибо, что проводил.