Ты слышишь меня?

Марк усмехается.

— Жаль, я бы послушал первую версию.

— Она не для интервью. — усмехаюсь я.

Я на секунду перевожу взгляд на Филиппа. Он ловит этот взгляд, и я вижу, как

чуть меняется выражение его лица — почти незаметно, но достаточно, чтобы это почувствовать.

Телефон снова оказывается у меня перед глазами:

«Ты уже решила, что будешь делать дальше?»

— Пока нет. И, если честно, впервые за долгое время меня это не пугает.

Марк кивает, но уже без шуток.

— Это нормальное состояние, кстати. Самое опасное — когда у тебя есть план,

который тебе не нравится, но ты его все равно выполняешь, потому что должен, вопреки

желаниям.

Я удивленно смотрю на него.

— Неожиданно.

— Иногда я тоже себя не узнаю, — отвечает он. — Но это редкие моменты, не

привыкай.

Мы все на секунду замолкаем, и в машине появляется другая тишина — уже не

неловкая, а спокойная, наполненная. Я смотрю в окно, на знакомые улицы, и понимаю, что

возвращение оказалось совсем не таким, как я ожидала и тут мне приходит мысль.

— Мне казалось, что две недели назад тебе срочно нужно было мое интервью, потому

что твои сроки горели. — Что-то тут не сходится. Филипп что-то жестикулирует Марку, а второй

смотрит через зеркало заднего вида и смеется. Только вот Филипп…что? Возмущается?

— Что Филипп говорит? — Марк секунду думает.

— Может, когда-нибудь узнаешь. — Подмигивает он, а я сижу в недоумении.

* * *

Машина катится по набережной, а я смотрю в окно на знакомый до боли Петербург.

Сфинксы, Академия художеств, Нева — тяжёлая, чёрная, в огнях. Две недели назад я вылетала

отсюда в Норвегию, думая, что вернусь к той же жизни, к тому же бесконечному бегу по кругу.

А вернулась — и всё изменилось. Или изменилась я?

Марк что-то рассказывает о своей статье, размахивая руками, но я слушаю вполуха.

Взгляд всё время возвращается к Филиппу.

Он сидит рядом, положив одну руку на колено, другой придерживает подбородок, и

смотрит куда-то вдаль. Пользуясь моментом, я разглядываю его точеный профиль, длинные

пальцы, одежду. Не могу оторваться.

Машина резко тормозит, и внутренности делают кульбит. Марк вдруг хлопает себя по

лбу и говорит:

— Точно! Я же обещал кофе. Вы тут посидите, я быстро.

Он выскакивает, не дожидаясь ответа, и я остаюсь с Филиппом наедине. Тишина в

салоне становится плотной, почти осязаемой. Я чувствую, как колотится сердце, и ненавижу

себя за это.

Филипп поворачивается ко мне, и в полумраке его глаза кажутся почти прозрачными.

Он достаёт телефон, печатает — экран светится в его руках.

«Ты устала? Я заранее попросил Марка на обратном пути взять нам кофе».

Я читаю и качаю головой:

— Оу, я… спасибо. Очень любезно с твоей стороны. Но я совсем не устала.

Он чуть склоняет голову, и я вижу, как на губах появляется легкая усмешка. Он

снова печатает.

«Ты очень милая, когда смущаешься».

Я заливаюсь краской ещё больше, а Филипп улыбается шире и снова печатает. Я

останавливаю его и показываю на свои губы:

— Ну нельзя же так делать.

Он печатает.

«Как?»

— Вот так просто говорить такие… такое…

Я смотрю, его забавляет моя реакция. Он усмехается и печатает.

«Теперь я точно знаю, что буду делать каждый раз».

Ах ты… ах… что… да как такое… да чтоб тебя. Я вижу, как Филипп начинает

смеяться, и слышу… что? Что-то похожее на тихий рокот. Мои глаза округляются, и Филипп это

замечает. Он тут же перестаёт смеяться и отворачивается к окну.

— Там очередь была, представляете? В десять вечера! Хотя чего я удивляюсь, вечер

субботы! — Марк раздаёт кофе, и я беру свой, радуясь паузе. Нужно перевести дыхание.

Кофе обжигает, и я морщусь. Филипп медленно поворачивается ко мне, и в его

взгляде я вижу… вину? За что?

Марк отпивает свой кофе и вдруг говорит:

— А давайте я вас тут высажу. Погода шикарная, Нева, романтика. А я поеду, мне

ещё материал перепроверять до утра.

Я не успеваю возразить. Филипп уже кивает, открывает дверь и выходит, обходя

машину, чтобы открыть мою. Марк подмигивает мне в зеркало заднего вида:

— Не благодари. И присмотри за ним, он у меня слишком серьёзный, когда надо

расслабиться.

— Я вообще-то не… но…

Не успеваю я возразить, как дверь открывается и Филипп протягивает руку в

привычном жесте. К этому можно привыкнуть. Улыбаясь своим мыслям, вкладываю свою руку в его

тёплую ладонь и вылезаю из машины.

Мы стоим на тротуаре. Я прижимаю к груди стакан с кофе и чувствую, как горят щеки. Рядом —

Филипп. Он смотрит на меня сверху вниз (даже моим ста семидесяти пяти сантиметрам на

каблуках не удалось с ним сравняться), и я понимаю, что нужно что-то сказать, что-то

сделать, но мысли куда-то разбежались и помахали ручкой.

Предатели!

Он делает шаг ко мне и протягивает руку. Снова. Не настойчиво, не требовательно

— просто предлагает, будто спрашивает: «Можно?»

Я смотрю на его ладонь. Широкую, с длинными пальцами, серебряное кольцо тускло

блестит в свете фонарей. И я вдруг вспоминаю, как эти пальцы заправляли прядь волос за моё

ухо в машине. Как лежали на кружке с кофе в кафе. Как двигались, когда он печатал на

телефоне.

Я вкладываю свою руку в его. Он сжимает пальцы — спокойно, уверенно, но без той

настойчивости, которая бывает у парней, когда они пытаются заявить свои права. Просто

держит. И мы идём.

Нева шумит где-то внизу, за гранитным парапетом. Вода чёрная, тяжёлая, в ней

отражаются огни набережной и Литейного моста, и эти отражения дрожат, распадаются на тысячу

осколков и собираются снова.

— Здесь красиво, — говорю я, чтобы сказать хоть что-то. — Я редко бываю на этой

набережной. Всё больше Васильевский, а тут…

Замолкаю, потому что не знаю, что сказать дальше.

Филипп не отвечает. Он просто идёт рядом, его пальцы всё так же сжимают мои, и я

чувствую тепло его ладони. Он не смотрит на Неву, не смотрит на огни. Он смотрит то на

дорогу, то на меня.

Я ловлю себя на том, что начинаю говорить быстрее, чем нужно, будто боюсь, что

если замолчу, станет неловко.

— В Норвегии было… невероятно. Ты не представляешь. Мы ездили к водопаду, и вода